Геннадий Прашкевич – Я видел снежного человека (страница 9)
От этой мысли стало сладко.
Представила: Хурри будет приходить.
Он будет приходить к ней в спальный полог и морщить густые брови.
Если хорошо его кормить, он будет просить добавки. Это тоже хорошо, подумала она. И увидев, что она замедлил бег, Хурри вдруг вперед бросился. Теперь пальцы его ног упирались в ее горячие пятки. И девушка теперь бежала вперед так быстро, что коса с красной кисточкой на косе вытянулась в воздухе как трость. Белый мамонт Шэли издалека услышал жаркое человеческое дыхание, теплый дух пещеры, вырвавшийся на волю, дух желания и спешки, и недовольно затрубил за холмом.
Девушка испугалась, и Хурри грубо схватил ее.
Конечно, девушка могла превратиться в утку и улететь, но она этого не захотела и, закусив губу, как маленькая испуганная олениха, вернулась домой. Здесь обнюхались. Потом сказала отцу: «В эту ночь не выйду к общему костру». Постлала поверх старых шкур новые мягкие шкуры убитых оленей и другим, незнакомым голосом сказала Хурри: «Ложись». Прикрыла его легким одеялом из совсем новых пыжиков, сама сняла кожаное платье и легла рядом.
Одноглазый был.
Совсем одноглазый был
Зимний туман. Нежный рисовый свет заката.
Дикий чеснок хорош к мясу. Пучок чеснока только и принес Одноглазый в пещеру, но вкус пищи сильно изменился. У многих из плоских губ сразу потекла обильная слюна. Вот у Одноглазого совсем немного глаз, один, в общем-то, а увидел, что зерна некоторых растений снова и снова растут. Их приятно жевать, а там, где зерна случайно падают на землю, опять вырастают растения с нежными зерновыми колосьями. Будто сильный дух откуда-то подсказывает: таким надо питаться.
Ноги у Одноглазого разной длины, грудь покрыта глубокими шрамами, следами старых ножевых ран. Из-за большой слабости не ходил на охоту, зато пел гортанно и неустанно, отбивая ритм по высушенному мочевому пузырю старого мамонта, когда-то погибшему в болоте.
Кудлатая девушка Эмхед смотрела на Одноглазого с восхищением.
Она уже набрала свои семнадцать пудов. Когда Одноглазый пел, хриплый голос наполнял девушку тайным желанием. Никто не сушил мухомор лучше нее. Она специально подсовывала Одноглазому самые сухие пластинки. Если не придумать совершенное оружие, пел Одноглазый, белый мамонт Шэли перетопчет всю трибу. Он умный. Он злой. Он все слышит. Птицы рассказывают холгуту про Людей льда. Рыбы разевают рты, только не умеют произнести вслух. Все против трибы. Все считают Людей льда оборванцами и наглыми. Белый мамонт будет топтать охотников в долинах и возле болот. Он не пустит охотников к ягодным полянам. Он не пустит их к оленьим стадам, перекочевывающим на север. Он не даст старушкам брать хворост. Он будет калечить Людей льда мохнатым хоботом, мохнатыми толстыми ногами, сточенным острым бивнем и нелепой своей роговой бородавкой.
Лукавый мухомор вызывал видения. Он нашептывал в оттопыренное волосатое ухо Одноглазого, что белого мамонта Шэли можно, наверное, убить большим камнем, если закатить его на вершину крутой горы, а потом спустить сверху прямо на лоб холгута. Правда, камень понадобится такой большой, что вся триба с трудом будет его катить, а белый мамонт Шэли может и не подставить свой лоб. Конечно, у подошвы горы много нежной травы и мягкого тальника, но жирный турху-кэнни если и подойдет к горе, то все равно отвернет лоб в сторону, потому что птицы ему все рассказывают. Холгут теперь к пещерам стал приходить специально ради убийства. Раньше приходил посмеяться, а теперь приходит убивать. Трясется от желания, свирепо смотрит из-под рыжей челки. А невдалеке над кучей шерстистый носорог тащится.
Слушая Одноглазого опытный охотник Ушиа сердился.
Глаза у него стекленели. Он искал, что такое сказать в ответ.
Всяко рылся, всяко ворошил мысли в своих небольших мозгах, но ничего, кроме каменного топора в голову не приходило. Отчаялся. Совсем задиковал. Что бы ни сказал Одноглазый, на все стал отвечать:
«Товарищ ты по жене?»
«Нет!» — сжимал каменный топор Ушиа.
«Дети эти не твои разве?»
«Нет!» — стучал топором Ушиа.
«Много зверя убил?»
«Нет!» — отвечал Ушиа.
«Почему так поешь? Почему холгут? Почему у человека две руки? Зачем звезды над головой? Река почему поворачивает, рыба плывет? Почему спина чешется, волк воет?»
«Нет!» — на все отвечал Ушиа, стуча каменным топором.
И сердито объяснял: «Одноглазый не может знать правды».
«Да почему?» — дивилась неожиданным словам кудлатая девушка Эмхед.
«Потому что у Одноглазого всего один глаз и разные ноги. А у меня, у охотника Ушиа, два глаза и обе ноги ровные».
Настоящая правда, утверждал Одноглазый, в большой боли. Вот холгут далеко, утверждал он, а я чувствую большую боль, которую холгут может мне причинить. Значит, и холгут может чувствовать боль на расстоянии.
Сказав такое, ударял концом копья в силуэт, выцарапанный на стене.
Белый мамонт, конечно, ничего не слышал, а охотник Ушиа даже сердился:
И всех спрашивал: «Как холгуту на расстоянии станет больно оттого, что Одноглазый бьют копьем по камню?»
«А разве тебе не больно, если ты думаешь, что тебя ударили?»
Охотник Ушиа сердился:
Отталкивал в сторону ребенка, бессмысленно жующего заячий хвост.
Скоро слух о мамонте, которому будто бы становится больно, когда по его изображению бьют крепким копьем, облетел всю пещеру.
Хриплый голос Одноглазого отражался от невидимых сводов, зажигал хищные искры в глазах Людей льда. Ящерица, отвратительно бесцветная, слушала, свесив голову с каменного уступа. Под ногами, шурша, ползала тихая древняя черепаха. Она совсем заплесневела, поросла лишайниками. Плоскую, побитую щербинами спину украшал всё тот же неясный отпечаток человеческой ладони с затертой в трещины желтой охрой. Похожие отпечатки, только поменьше, виднелись на многих глиняных горшках, которые лепили у костра женщины.
Последним доходило до молчаливого охотника Ушиа.
«А если не мы, если турхукэнни убьет нас?» — сердито спрашивал.
«Сделайте совершенное орудие, — требовал Одноглазый. — Тогда не убьет. Тогда сам выйду навстречу холгуту!»
Ушиа замахивался каменным топором: «Лучше тебя убью!»
«Убей, убей жалкого калеку, — торжествующе хрипел Одноглазый, ловя на себе восторженный взгляд девушки Эмхед. — Убей, убей меня — слабого жалкого калеку всего с одним глазом и с двумя разной длины ногами. Если не убьешь, из уст в уста насмешливо будет передаваться, что это я и есть тот жалкий слабый певец, который справедливо выиграл спор у сердитого охотника Ушиа. А если убьешь, из уст в уста презрительно будет передаваться, что ты и есть тот охотник, который только что и смог убить калеку!»
Когда Одноглазый умер, Ушиа горько бил себя кулаками в грудь.
При Одноглазом в задымленной пещере было весело. При нем женщины плясали у костра, дети плакали меньше, песни зажигали мужчин на живое. Некоторые по-настоящему задумывались о большой охоте. Теперь только птицы и ветер разносили новости. Однажды, подкараулив охотника, белый мамонт Шэли затрубил, выскочил из-за куста и схватил Ушиа за косу.
На глазах у всех укоризненно повел к лесу.
Тучи тоненьких стрел летели в гиганта, но он только смеялся, громко хлопая ушами.
Несколько копий ударили в засмоленную шерсть белого мамонта, но и это не вывело гиганта из равновесия. Шел, нисколько не торопил пленника.
Увел в лес. Неизвестно, о чем разговаривали.