Геннадий Прашкевич – Я видел снежного человека (страница 36)

С таким желанием родился, с таким желанием жил.

Даже далёкую кукушку, шаманскую птицу, не очень боялся. Ну, мало ли? Ну, шаманская. Ну, кричит. Всё равно, птица. Может, по её кукованию и выйду на нужную реку. Так хитро, так темно Кукушкина река течёт по краю света, что даже опытная собака Енгурче прямого пути не знает.

Да и кто знает?

Одулы весной разбредаются со стойбищ по многим рекам и речкам.

Строят лёгкие лодочки — ветки. Стремятся найти богатую чёпку, глубокое место с тихим течением. На Кукушкину реку никто не стремится, такое только Старухе нужно. А я приду. Там наверно рыба не пуганая. Там наверно толстый сом лежит у каменистого берега, как ленивый оленный бык, широкие лбы хариусов поросли зелёными влажными мхами, камнем не прошибёшь, старинная щука зевает плоским костлявым ртом. Ойче любил разную рыбу. Поймав крупную, жирную, с удовольствием запускал в кипящий котёл. Просил, складывая руки на груди: «Огонь-бабушка, если что худое будет, в другую сторону отведи, если что хорошее, ко мне завороти».

Весной одулы разбредаются по ближним и дальним речкам.

Известняки и песчаники, белые и ржавые скалы, слоистые обрывы, слоистые облака, а вдали — круглые купола снежных гор. Кое-где едомы — невысокие холмы — поросли траурными ондушами. То снег, то солнце.

А почему снег? Почему солнце? От Прорвы до Коркодона почему так? Почему над рекою торчат кусты и нет ни одной он-души?

Холодно, а всё равно вьётся мошка.

Выскакивает из воды лобастый хариус.

Что хариус выслеживает? Кого видит в воздухе?

Кукушкина река богатая. Не может такая река быть бедной. Еда в этой реке наверно плавает в воде, бегает по окрестному лесу, тальниковые морды забивает до самого верху. Вот только как дойти до Кукушкиной? Говорят, что зимой вода на той реке сплошь покрыта льдом, почти до самого дна. А во льду много мутных воздушных пузырей. Это пакостливые духи-паджулы воздух портили, так всё и замёрзло. Ткнёшь ножом в пузырь — ударит тяжёлым запахом.

А паджулы невидимые смеются.

У каждого животного, у каждой рыбы имеется свой дух.

Вредные духи-паджулы часто приставали к Ойче, наверно чувствовали его особенно. Приставали, подталкивали под руку. Собака Енгурчэ ворчала, зубами щёлкала, но паджула не укусишь, собака взлаивала с отчаяния.

Идёшь, а паджулы увидят Ойче и хихикают.

«Любим этого человека?»

Как бы радуются, вспоминая.

«В прошлом косточки нам бросал».

Хихикают: «Значит, любим этого человека».

Всё равно толкают в спину, толкутся в воздухе, будто им холодно. Всё равно шумно портят воздух. Они даже летают посредством порчи воздуха. Трусливо дразнят лосей, олешков, других зверей, но пушнина им не нужна. Они испугали — и довольны. А одулы, так они вообще тихие. Они ищут хорошей охоты, им еда нужна. Они терпеливо ищут след, потом так же терпеливо гонят добычу, утомляют зверя, бьют копьём быстро и ловко, чтобы паджулы не заметили. Это уже потом, когда зверь мёртв, пакостливые духи могут дёргаться и выть в бешенстве.

Гин, гин, гин. У нас всегда такая погода.

Но в общем паджулы сердятся в основном на тех, кто берёт лишнее.

А Ойче всё интересно. Тихий одул Ойче спрашивает, ищет. Со своей собакой Енгурче разговаривает. Вот где, спрашивает, самый дальний край света? Конечно, собака Ен-гурче на такой вопрос только виновато опускает короткую морду. Не бывала она на краю света. И другие там не бывали. А кто бывал, тот не вернулся и рассказать не может. Одулы зимой и летом ходят в кукашках — меховых рубахах из оленьих шкур. Такие рубахи не мокнут от сырости, не твердеют после дождя, всё равно, одежда у одулов совсем простая. Собака Енгурче виновато опускала перед Ойче голову: вот ничего не может сказать, она не бывала на краю света. Зато во многих других краях была. Даже там, где в воздухе круглый год висит колючая ледяная пыль, а день из-за горизонта почти и не поднимается. Там белок нет, там олешков нет, рыб нету, там только звёзды, и от холода в зимнем воздухе — шёпот.

Край света, он на другом берегу Кукушкиной.

Но как добраться до этого другого берега по воде тёмной, будто пыльной?

Спросить у Красного червя? А что он на такой вопрос скажет? Скажет: «Совсем ты простой одул». Вот что скажет. «Ноги есть, вот и иди», — так скажет. Или дойдёшь или съедят тебя. Какая разница?

«Не ходи», — сказал из мешка ворон.

«Не ходи», — сказала Туйкытуй, не глядя на мохнатого.

«Иди, — сказал мохнатый и облизнулся, глянув на Туйкы-туй. — Много увидишь».

«Хэ! — весело сказал Ойче девушке Тайкытуй и хозяйке. — Я быстро схожу. Я скоро вернусь. Меня ждите».

Хотелось ему остаться, но чувствовал: мохнатый гость никого в урасе в обиду не даст. Даже придут ана-пугулба, не даст никого обидеть. Да я и вернусь скоро. Сам иду на Кукушкину, могу идти быстро. Старуха обрадуется, увидев носатого чёрного ворона. Ей ворон нужен, не я. На меня даже не обратит внимания, только голову довольно наклонит, и я обратно пойду.

«Хэ! Я только до края света».

Все горело в Ойче. «Я быстро схожу».

С собой взял сушёную икру рыбы и кору ивы — чистить зубы.

Я быстро схожу. И собака Енгурче увидит новое. Мы с ней ненадолго. Старуха возьмёт ворона, нас не заметит. Это когда она специально встречает, то первой выходит к гостям старая собака Погиль — совсем траченая, изношенная, прихрамывающая, но зубов у неё хватает, чтобы оставить прикус на госте, как бы клеймо.

И если уж заклеймила…

Хэ, подумал. Мы с Енгурче уйдём.

Нас в тихой урасе Туйкытуй ждет — Сказочная рыба. Мы с Енгурче только взглянем на плёс Кукушкиной — тёмный, будто пыльный, и пойдём обратно по отмелям, по круглым камням.

Пока идём — оборачиваться не будем.

Один день пройдём, одну ночь, потом обернёмся.

Своих суставов не будем жалеть, уходя с Кукушкиной реки.

Красный червь увидит, засмеётся. Северное сияние начнёт весело раскачиваться над головами, как в ветреный день. «У нас всегда такая погода». А Красному червю что? Он сыто в снегах валяется. Ему никакой холод нипочём. Он может хоть год валяться, страсть! Ламуты отдельный год коротко называют: «все суставы вместе». И Красный червь так считает. Любой год, считает, начинается от первого сустава пальцев правой руки и так через голову до первого сустава пальцев левой руки. Это у ламутов. У Красного червя суставов нет. А у ламута каждый сустав — это один месяц, а голова — как бы центральный сустав года. Ну, а самый конец любого года ламуты правильно определяют — ожидание.

Ураса наконец осталась за спиной.

Ойче шёл и думал об оставшейся Туйкытуй.

Вот какая Сказочная рыба. Выпячивает губы, смотрит на мохнатого.

Шёл, искал тайные знаки. Таких тайных знаков всегда много. Волк пробежал, хвост тащил как полено. Мышь пробежала, хитрая цепочка следов. Хорошо мыши, не оказалось горностая рядом. Горностаю ничего подсказывать не нужно. И одулу Ойче ничего подсказывать не нужно. Он много знает. Он легко отыскивает тайные знаки. Это ведь совсем просто. Смотри внимательно и — увидишь. Это только в зимнюю полынью нельзя смотреть, а то своё лицо увидишь. Одно только своё глупое круглое лицо увидишь. А тебе такое зачем? От непонимания вода может пойти рябью.

Вот было, вспомнил. Жил плохой одул, убивал своих соседей.

Вот было, вспомнил, плохой одул увёз чужую жену, убил её мужа.

От преследования сердитых родственников ушёл с чужой женой на уединённую речку. Там жили, никаких других людей не знали. Иногда плохой одул лежал в урасе на оленьей шкуре и тихонечко бормотал своей болезнью.

А иногда ходил на охоту.

Питались вкусным мясом, так называли убитых животных.

В те годы много вкусного мяса бегало по сендухе — по плоским берегам местных речек. Плохой одул и украденная женщина жили тихо и просто: охотились, поддерживали огонь в очаге, рожали и выращивали детей. Совсем незаметно жили, никакого случайного человека не кушали. Со старой ондуши гоняли вредных духов.

Кричали: «Уйдите!»

Руками махали.

Страсть.

В обращении плохой одул стал совсем осторожным.

Он и раньше вместо того, чтобы сказать прямо: на охоту иду, промышлять зверя иду, всегда уклончиво говорил, опуская глаза, отводя взгляд в сторону: вот за урасу пойду, вот на старую ондушу взгляну. Он и раньше вместо того, чтобы сказать прямо: «Вот зверя убил, вот рыбу загнал в тальниковую морду», уклончиво говорил, глаза в сторону отводя: «Вот хорошее сделал, вот на берег ходил», а вместо слов: «Вот ушкан пробежал», уклончиво говорил: «Ой, опять пробежал кто-то»; а лисицу шахалэ называл просто носатым зверем, а медведя — дедом босоногим, сендушным. Теперь же на уединённой речке вдали от родственников даже к своим детям, даже к украденной чужой жене стал ещё загадочней обращаться: «Вот кто-то пойдёт сейчас на берег реки, вот кто-то посмотрит в глубину чёпки».

Но правильному учил детей.

«Нос находится в середине лица».

«У человека две руки, на каждой пять пальцев».

«Волосы растут на голове, язык и зубы находятся во рту».

«Правая рука сильнее левой, а кровь красна, а кость очень твёрдая».

«У рыбы есть глаза, пусть снулые, но видят, а вот ушей нет, ей такого не надо».

«Есть, — правильно учил, — такие птицы, что летают медленно, часто садятся на землю, перья и крылья у них черные, клюв длинный, а хвост короткий, и в гнёздах, как крапчатые камни, лежат круглые яйца».