Геннадий Прашкевич – Я видел снежного человека (страница 1)
Геннадий ПРАШКЕВИЧ
Я ВИДЕЛ СНЕЖНОГО
ЧЕЛОВЕКА
СНЕЖНОЕ УТРО
Б. Прус
Груда ветвей у костра таяла.
После каждой подачки огонь начинал суетно и тепло прыгать, освещая пещеру, женщин и старика.
Длинные волосы старика, схваченные на затылке костяным кольцом, надо лбом были взъерошены и отдельные пряди спадали на щёки, перечеркивая глубокие морщины. Несколько раз старик поднимался и, прихрамывая, шел к выходу, всматривался. Но снег над лесом сам был как лес — ветвистый, медленный, он стоял над скалами и деревьями, а касаясь воды, сливался в тусклые пятна, сплывал по течению, крутясь и подпрыгивая в водоворотах.
Выдра, вылезшая на берег, испуганно фыркнула.
Она чувствовала приближение людей.
Старик повернулся так, чтобы снежные хлопья не слепили его, и вот, чуть слышные, а потом громче, громче донеслись шорохи и шаги, и темные тени скользнули к пещере. Один из охотников шел, прихрамывая, опираясь на других, через завалы его переносили, и в пещере сразу посадили на охапку ивовых прутьев. Однако даже сидеть оказалось ему не по силам, и он сполз на пол, пугая своим молчанием собравшихся вокруг него охотников.
Старик молча провел рукой по лицу упавшего.
Почувствовав холод, отдернул руку и посмотрел на высокого у входа.
По свежим царапинам, по следам ударов старик понял, что охотники столкнулись не со зверем. Охотники столкнулись с Чужими.
Это они отняли у пещерных охотника.
Морозная ночь тянулась тихо и медленно, насыщенная сонным прозрачным снегом. Он лег от ледников, дразнящих долину белыми языками, до низких лугов, дожигающих среди сохнущих трав последние красно-голубые цветы. Снег был так тонок, так лёгок, что его продавливали даже мыши, и лисы взволнованно отслеживали тонкие ниточки их следов. Но со скал леса казались такими пустыми, что трудно было отличить заснеженные деревья от заснеженных скал.
Но солнце согнало снег и выпустило ручьи, которые несли мутный песок, шумно сдвигали, переворачивали камни, яростно точили каменные желоба. Охотника посадили на дно сухой — овальной, густо посыпанной углем и охрой, ямы. На нем была кожаная рубаха, расшитая мелкими бусинами из раковин и тщательно вырезанных костяных кружков, меховые сапоги, куртка без капюшона, с разрезом, заколотым костяной булавкой, и шапка с широкими полосами бус, увенчанных волчьими клыками. Под сбившиеся кожаные рукава нацепили браслеты, расправили выглядывающие из-под шапки волосы. С оттянутых мочек свисали подвески из раковин, отверстия в которых старик просверливал кремневым шилом.
Охотники толпились у ямы, но никто не смотрел на сидящего на угле и охре.
Тихие, лишенные ярких красок, скалы, подернутые мохнатым узором лишайников и мхов, скрывали небо, и только в узкую расщелину пробивался одинокий луч, зажигая радугу над крошечным водопадом.
Высокий охотник подошел к могиле и посмотрел на сидящего.
Копье и дротик… Этого может не хватить на опасной одинокой охоте…
Охотник подобрал округлый валун и с силой ударил его о камни. Осколки брызнули, глухо стуча, подпрыгивая, катясь к берегу. Подобрав подходящие, охотник Мес положил их к ногам сидящего в яме. Привлеченные шумом, испуганно стрекоча, уселись неподалёку сороки. Старик спугнул их, и медленно опустил в яму ложку, выточенную из рога оленя, и плитку песчаника, на которую резцом были нанесены редкие сочетания — рыба и олень, рыба и выдра, бык и щука, утка и лошадь. Еще он положил в яму охру. Даже ушедшему Охотнику следует украшать лоб и руки.
Потом сидящего обложили желтоватыми костями мамонта, принесенными из оврагов, и он окончательно застыл лицом к югу, в сторону улетающих птиц.
Смерть — опасное состояние.
Охотники переминались.
Им хотелось уйти, им хотелось есть зеленый лук, натираться чесноком — не быть причастными к сидящему. Погибший на охоте был уже не свой, он уже не мог оставаться другом. Напрасно старик посыпал лицо убитого охрой — порошок ссыпался по бледным щекам, не возвращая им естественного цвета, хотя охра была хорошая. Старик сам брал ее из нижних, защищенных от солнца, темно-красных, почти шоколадных пластов. Он сам растирал охру и смешивал с соком акации.
Но сейчас она уже не украшала сидящего.
Кто-то ударил расщепленной костью по каменным плитам.
Под долгие, рвущие сердце, морозные звуки, сидящего забросали песком.
Ровное дно пещеры когда-то затоплялось водой.
С факелом, сооруженным из насаженной на палку бересты, старик, прихрамывая, шел по каменному коридору. Тени трепетали, прятались под кровлей, таились в нишах. В немой пляске оживали шершавые неподвижные камни, кое-где алели отпечатки человеческих рук. Достаточно подышать на песчаник, а потом приложить к нему вымазанную краской руку, — песчаник хорошо впитывает яркую краску, штрихи, тонкие и четкие, проникают глубоко в камень.
Изображенные в профиль, рогатые, настороженные, смотрели на старика изображения быков и оленей. Чёр-чёр! — крикнула летучая мышь, пугая голодных крыс. Бз-з-з! Чип! Невидимая, металась в полутьме над двухмерными, лишенными объема и перспективы рисунками.
Старик умел различать возраст рисунков. Он знал, как учатся рисовать. Он знал, что неопытная рука начинает с таких вот прямых линий, близких к самым простым, вертикальным, беспорядочно расположенным, иногда сходящихся к основанию. Только потом рисуют линии пересекающиеся. Ещё позже — кресты, круги, цветные штрихи. Старик любил красный и желтый цвета. Синий его не привлекал, его он совсем не чувствовал. Ему нравилась охра, нравилась чернь из сажи и угля.
Он остановился, разглядывая северного оленя.
Он знал, чем важней изображение, тем оно крупнее.
Этот олень был просто громадным. Художник показал его бегущим, вытянувшим передние ноги, поднявшим голову, с которой смотрел на старика алый безумный глаз. Над оленем четко выделялся отпечаток человеческих пальцев, обведенный черной краской. От охотника не уйдёшь! Краска, конечно, сохнет, но ее можно долго хранить в пустотелой трубчатой кости.
Старик с уважением разглядывал оленя.
Олень — это шкура, мясо, рог, кость, сало, сухожилия, кровь.
Такие вот рисунки делают самого сильного, самого быстрого оленя уязвимым.
Ещё хорошо перед охотой нарисовать смирившегося оленя.
Нарисовать яркой каской, ведь она — кровь оленя.
Старик перевел взгляд на бесформенные тёмные камни под ногами, пытаясь угадать прячущиеся в них фигуры. Этот может стать волчьей мордой, надо только помочь ему открыть глаза. Если водить факел из стороны в сторону, изображение оживёт, волк будет скалить зубы, отпугивая от пещеры Чужих…
Оставив пещеру, старик вышел на берег.
Внимательно проследив не очень чёткий след, он палкой вытащил из песка ящерицу и бросил ее женщине, которая, подхватив добычу, тут же пугливо убежала в пещеру. А старик сел прямо на песок рядом с белым камнем, иссеченным желобами для заточки и шлифования ножей и топоров. Место удобное — даже в самые сухие годы в углублениях под скалами сохраняется вода.
Над речным берегом нависали тяжёлые обрывы, под которыми старик иногда находил необычные каменные слепки. Сбив кремневую корку, ими можно было пользоваться как отбойниками. Ещё под обрывами встречались плоские камни с отпечатками длинных, как наконечники копий, листьев.
Но ценил старик прочные сколы с валунов, годные для изготовления топоров. Старик умел проделывать в камне дыры. Для этого камень калился в огне, и на одно и то же место долго и медленно капали холодной водой, сметая откалывающиеся чешуйки. Камни можно было сверлить и трубчатой костью, пока, наконец, не выпадал из неё длинный цилиндрический стержень…
На плоском камне лежали грубые зеленоватые куски нефрита.
Плотный волокнистый камень удобен для ручной обработки. Самые лучшие орудия получаются из нефрита и роговой обманки, из кремня и обсидиана.
Мужчина должен иметь при себе надежное оружие.
Голыш, попавший под руку для того, чтобы освежевать только что убитого теленка, может при случае быть опасным, но это временное оружие. Мужчине нужен крепкий и острый нож, а женщине — скребло, заостренное с выпуклого края. Ударяя по уплощенному концу нефритового стержня, старик умело отбивал узкие пластины — для ножей. Для топоров у старика хранились под обрывом рукояти, прямые или с крючком на конце. Высушенные прочные корневища. Старик редко употреблял в работе звериные ребра. Грубозернистые, они не давали того совершенства и надежности, которые присущи умело обработанному дереву. Но вот для мелких фигурок губчатое вещество кости подходило как нельзя лучше. А если надо было приготовить фигуру женщины, старик брал полированную кость, гладкую и теплую, как кожа. Он знал, как важно сразу вырезать рот и глаза — изображения оживали. Их можно было расписывать краской. Особенно хорошо на кость ложилась черная, приготовленная из помета летучих мышей. Такая краска гуще и ярче жженой смолы.