Геннадий Прашкевич – Костры миров (страница 33)
– Можешь выбросить. Я тогда ошиблась.
Я окончательно растерялся:
– Вы что, впрямь научились читать чужие мысли?
– Это несложно, – сказала Ия со вздохом.
Она вытянула руку перед собой, и на раскрытой ладони сверкнула монетка.
Я, вздрогнув, схватился за нагрудный карман.
– Эта она, не ищи, – сказала Ия печально. – Ты тогда здорово нам помешал. Там, на Алтае. Но сейчас и это не имеет значения.
– Помешал? – не понял я. – На Алтае?
Она кивнула, все так же печально рассматривая монетку.
– Чем помешал?
– Не надо об этом.
Она медленно вытянула руку над тихим ручьем. Монетка блеснула и исчезла в воде.
– Фокусники, – пробормотал я, но впервые за последние сутки мне было в Городке хорошо, впервые я не пожалел, что остановился здесь.
– Оставь. – Ия обхватила колени руками и внимательно посмотрела на меня. – Почему ты все же взялся за чукчей?
– За юкагиров, – терпеливо поправил я. – За первых сибиряков. За первых русских в Сибири.
– Но и за чукчей тоже. – Почему-то для нее это было важно.
– О них там совсем немного.
Не знаю, почему я спросил:
– Знаешь, сколько страниц занимает история освоения Сибири в школьном учебнике?
– Не знаю.
– Всего одну. Ермак, разумеется. Дежнев, Хабаров, кажется, Атласов.
– Этого мало?
– А ты как думаешь? – удивился я.
Она пожала круглыми вязаными плечами:
– У меня не государственный ум. Я не историк.
Снова заболело сердце. Равнодушие Ии к истории ничуть не удивило меня, и все равно это было неприятно.
– Как ты себя чувствуешь?
Я тоже пожал плечами. Я чувствовал себя скверно. Стоило мне заговорить об истории, как вернулась боль. Эта боль пульсировала в висках и в сердце.
– Сейчас легче? – Ия прохладными узкими ладонями сжала мне виски.
Я задыхался.
– Сейчас отпустит.
Меня действительно отпустило.
– Часто у тебя так?
– Часто. Но обычно ночью. Днем это впервые. Наверное, я недоспал сегодня. – Я настороженно прислушивался ко все еще бьющемуся с перебоями сердцу. – Наверное, не выспался.
– На тебе лица нет.
– Ничего… Все прошло…
Ия ласково провела рукой по моему горячему, вмиг взмокшему лбу:
– С тобой давно так?
– Два года.
– Два года, – откликнулась она как эхо.
– Только не впадай в задумчивость, – попросил я. – Когда ты впадаешь в задумчивость, ты куда-то исчезаешь. Я не хочу, чтобы ты исчезла.
– Я не исчезну.
Мы засмеялись.
– Как это у тебя получилось? – спросил я. – С монеткой. Как она оказалась у тебя в руке?
– Ты ведь сам говоришь – фокусники. Мы здорово на этом поднаторели.
Она улыбнулась, глядя на меня так, как умела глядеть только на Алтае:
– Хорошо, что ты приехал. Мы ждали тебя.
– У вас тут крыша поехала. – Я опять почувствовал приступ упрямства. – Я не собирался сюда приезжать. Я приехал совершенно случайно. Никто из вас не мог знать, что я приеду.
Мне хотелось обнять Ию. Потому я и грубил.
Она засмеялась. Просто засмеялась, и мне сразу стало легче.
Я видел Ию, я к ней прикасался – это было хорошо. Я не знал, увижу ли я ее завтра, позволит ли она себя поцеловать, – это было плохо. И еще… Я не знал, говорить ли ей о странных найденных фотографиях, особенно о той, где мы с нею изображались целующимися именно в этом овраге.
Я невольно осмотрелся.
Наверное, надо сказать.
И сказал. И Ия не удивилась:
– Фотографии в гостинице?
Я не стал крутить:
– Помнишь Славку? Ну, фотокор с тощей шеей. Выглядит как пацан, но на самом деле он мастер. Я отдал фотографии ему. Он обещал проверить – не подделка ли?
– Не подделка, – сказала Ия. – Фотографии надо забрать.
Она вдруг улыбнулась:
– Перепугал, наверное, мальчишку. «Мастер». И вообще, – ее синие глаза притягивали, смеялись, – хорошо, если в таких случаях ты будешь сперва советоваться со мной или с Юреневым.
– С тобой, – сказал я быстро.
– Ну, пусть со мной, – послушно откликнулась Ия.
Но, подумав, добавила печально:
– Лучше все же с Юреневым. Он сильней.
Глава VIII. Телефон, швейцар, женщины