Геннадий Козлов – Грустный оптимизм счастливого поколения (страница 2)

Образование у бабушки было крошечное – одна зима в сельской школе. Читать и писать она практически не умела. Да ей было и не до того. Вставать и зимой, и летом всегда приходилось затемно. Весь день в делах, не присесть. Передышка только за вечерним чаем:

– Давайте попьем неторопя.

Жили они на пенсию деда в двести десять рублей, малость откладывая из этих скудных денег «на черный день». Покупали только хлеб, соль, сахар и папиросы деду, самые дешевые – «Красная звезда». Когда при Н. Хрущеве пенсию увеличили до шестисот дореформенных рублей, они не могли поверить, что это надолго, и продолжали жить как и прежде. Разве что дед стал выписывать газету – «Лениградскую правду». В результате через несколько лет у них появились накопления, которых могло бы хватить на ремонт дома или другие назревшие нужды. Но с дедом об этом было бесполезно даже заговаривать, поскольку суровая жизнь сделала его предельно экономным.

В отличие от деда, трудности жизни не огрубили характер бабушки. Она никогда не унывала, по крайней мере на людях, была всегда заботлива и ко всем добра. При любых конфликтах она была готова принести себя в жертву, чтобы только избежать ругани и разлада. Нечего и говорить, что за всю жизнь она никого не только не обидела, но даже не упрекнула. По живости ума она не уступала более образованному деду и была к тому же удивительно понятливой и остроумной. В ее памяти было немало прибауток времен молодости, по которым можно заключить о сохранившихся озорных черточках.

После смерти деда бабушка отказалась переехать к детям, дабы не быть им обузой, и осталась жить в деревне одна. Во многом ее жизнь в семьдесят лет началась заново. Долгая зима инициировала ее к изучению грамоты. Она начала потихоньку читать книги и писать письма. Первое время разобрать их было крайне сложно. Каждое слово содержало столько ошибок, сколько в нем было букв. Дополнительно чтение осложнялось тем, что все письмо было написано слитно. Но уже на следующую зиму письма стали вполне читаемыми. Особый интерес у бабушки вызывали исторические романы, которые мы с удовольствием ей поставляли. Прожила бабушка после смерти мужа еще восемь лет.

Из ценных вещей у бабушки была только швейная машинка «Зингер», а у деда – морской бинокль, который, к сожалению, не сохранился. Поначалу настоящей мебели в доме не было вовсе, но со временем ленинградские сыновья и дочери по мере новых приобретений свезли сюда кровати, стулья, диван, люстры, посуду, картины, безделушки, а также разнообразную одежду и обувь. Постепенно дом превратился в музей старых вещей, некоторые из которых пришли еще из XIX века и были сделаны весьма искусно. На чердаке собрались замысловатые по форме керосинки и керосиновые лампы, вышедшие в отставку с появлением в деревне электричества. Не помню случая, чтобы что-либо из вещей было выброшено на свалку. Да, собственно, никакой свалки в деревне и не было. Хозяйства были безотходными, даже жестяные консервные банки, коих было немного, шли в дело.

Основное место в доме занимала русская печь, выходившая закопченной кирпичной трубой на крышу. Кроме плиты с конфорками в печи была просторная топка, над которой, как и положено, располагалась лежанка.

Дедушка к печи относился с большим почтением – это был самый сложный и ответственный агрегат во всем незамысловатом хозяйстве. Для прочистки трубы даже приглашался профессионал – трубочист. Связано это было с воспоминаниями о деревенских пожарах, коих на памяти деда было два, лишивших в свое время половину жителей не только крова, но и всего имущества, скота и продовольствия. Более страшных бедствий российские деревни не знали.

Бабушка каждое утро разводила в топке огонь и готовила еду. Иной раз пироги с творогом и всегда картофельную запеканку с твердой корочкой, неспешно созревшей в медленном жару остывающей печи. В духовке такую не испечешь – обязательно где-нибудь пригорит.

Теплая лежанка на печи – тоже прелестная вещь. Лежать на кирпичах, прикрытых старым одеялом с пересохшим запахом, жестко, но это неудобство с лихвой компенсирует неспешное тепло, обволакивающее все тело. Зимой для стариков печь – единственная отрада.

Братья и сестры моей мамы жили в Ленинграде и часто бывали у родителей, но постоянно никогда там не жили. У всех были свои семьи и дети, за исключением старшей, Марии. Когда иной раз летом в Тихвинку съезжались все родственники, набиралось до двадцати человек.

Среди двоюродных братьев и сестер я был несколько на особом положении, так как проводил в Тайцах времени больше других и был как бы постояльцем. Старики ко мне очень привязались и ждали моего приезда уже с осени.

Зимой мне довелось навестить их лишь пару раз. Деревню было невозможно узнать, так она была завалена снегом. Кроме дороги, только к домам, колодцам и магазину были протоптаны узенькие тропинки. Лес не доступен даже на лыжах, сразу за огородом проваливаешься по пояс в рыхлый снег.

Зима в Тихвинке – это царство ночи. Дни настолько короткие, что солнце лишь чуть поднимается над горизонтом, чтобы вскоре скрыться за лесом. В ясную погоду длинные ночи волнуют горожанина своей сказочной красотой. В полнолуние все вокруг наполняется таинственным зеленовато-голубым светом и черно-синими тенями. Отойти от дома страшновато, но зато можно часами любоваться этим серебряным миром через замерзшее по краям окно темной комнаты.

При малой луне все вокруг выглядит совсем иначе. Огромное черное небо наполняется невероятным количеством ярких звезд, среди которых трудно выделить знакомые созвездия. Прозрачный морозный деревенский воздух позволяет заглянуть далеко вглубь звездных миров.

Время зимой течет очень медленно, поскольку почти ничего не происходит, каждый новый день похож на вчерашний. Их как-то совсем и не жалко, и хочется, чтобы скорее они прошли, сменившись наполненной жизнью летней суетой.

Деревенские каникулы значили для меня очень много, там я получал свободу от школы, уроков, родителей и многих ограничений городской жизни. Целыми днями я мог пропадать с приятелями, не опасаясь никаких нотаций и тем более наказаний. А летом в деревне пацанам есть чем заняться. Можно развести костер и испечь картошку, покататься на телеге или на тракторе, сходить за морковью или горохом на колхозное поле. К осени, когда поспевают ягоды, орехи и яблоки, дел становится еще больше.

Отношения с деревенскими сверстниками имели ту особенность, что зависели от их числа. Один на один все было просто и искренне. Но как только их собиралось трое-четверо, я сразу становился чужаком. Москвичей уже тогда недолюбливали. В любой игре деревенские пацаны блокировались и жульничали самым бесстыдным образом. Доходило иной раз и до весьма коварных замыслов. Один из них был связан с катанием на лошадях, коих в колхозе в то время было с десяток. В хорошую погоду деревенские выводили их на ночь пастись в поле. При этом они умели лихо ездить без седла и упряжи, держась за гриву лошади. Зная, что прокатиться верхом на лошади – вожделенная мечта любого мальчугана, они сговорились подсунуть мне самую норовистую кобылу и как следует ее взбодрить, предвкушая, как я с нее навернусь. Понятно, что замысел от меня тщательно скрывался, но по тому, как активно они меня уговаривали и расписывали смиренный нрав лошади, я заподозрил неладное и отказался. Уровень разочарования сорванцов убедил меня в правильности решения.

При хорошей погоде мы с дедом ежедневно ходили в лес, заготавливать на зиму дрова, сено и веники для козы и, конечно, грибы и ягоды. К десяти годам я вполне овладел основными навыками сельской жизни и стал старикам реальным помощником.

Дед был профессиональным слесарем и неплохим плотником. Все в доме делалось своими руками и, как правило, из ничего. Топор и пилу я взял в руки, как только появилась силенка их удержать. При этом совпало так, что убывающая сила деда как бы прирастала во мне. В результате этого количество дров и веников, приносимых нами из леса, оставалось из года в год неизменным и достаточным для того, чтобы пережить долгую зиму.

В отличие от силы, мастерство у деда сохранилось до последних дней, и передавал он его щедро и охотно. Помню, однажды, когда дед уже окончательно слег, я решил смастерить складную двухколенчатую удочку. Главная трудность состояла в изготовлении соединительного узла. Нужно было склепать из жести две трубочки так, чтобы они плотно входили одна в другую. Возился я долго, но никак не мог достичь желаемого результата. Видя это, дед, ворча и охая, встал с кровати и слабыми дрожащими руками сделал две трубки, которые плотно соединились. Это был его последний урок. В слесарном деле так я с ним и не сравнялся. Но и того, что освоил, хватило в дальнейшем с лихвой.

Лет с двенадцати круг моих деревенских обязанностей был уже довольно широк. Многие из них, например доставка воды из дальнего питьевого колодца, требовали немалых физических усилий. К концу лета я всегда не без удовлетворения отмечал, что ведра уже не казались столь тяжелыми и по дороге не нужно было отдыхать. Никогда всерьез не занимаясь спортом, я, тем не менее, не уступал своим сверстникам в силе, чему во многом был обязан летней закалке.