Геннадий Колодкин – СУХУМ25 (страница 2)
ДА ТАК И БУДЕТ.
Чем писатель отличается от простейшего графомана? Я теперь знаю. Только что додумался. Ну я и тугодум!
ПИСАТЕЛЬ ЭТО ТОТ, КТО СЕБЯ ТАКОВЫМ ОСОЗНАЛ.
Это стойкое чувство. Это как переход ЧЕРТЫ: до и после. От графомана – до писателя. Как квантовый скачек: раз – и в дамках!
Кстати, Писатель и Художник – синонимы. Теперь я и это вижу.
Мне знакомо сказанное. Однажды я Черту переходил: от любителя-фотографа – к фотографу-профи. Сильное ощущение. Уникальное. Знаковое чувство.
Так бывает. Да-да. Так это и происходит. Будет и на этот раз. Вижу. Различаю туманные знаки. Я вернусь ДРУГИМ. Правда-правда. И я напишу задуманное.
Я постараюсь успеть. Я постараюсь сильно. Я перешагну рубеж, после которого нет возврата.
Опять это «Я-Я-Я». А между тем, «Я» – последняя буква в алфавите. Ну и пусть. Специфика повествования от первого лица. Зато искренне, все по правде, без доли лукавства и напускной скромности.
Ну! Какой безобразный почерк! Каракули. Буквы не выписываются, а выцарапываются. Строчки сумасшедшие. Энергетика письма бешеная.
Это от неудобства (пишу на локотках и коленках, раскорячившись на верхней полке), это от остервенения, от нежелания работать рукой (даешь клавиши!)
Но зато – когда в руке автоперо – я пишу на порядок быстрее. Мое откровение будто бы скорострельно льется из меня. Не из моей головы – а из Меня. Я – источник. Я фонтан. Из Меня выбрасывается. Что-то. Нечто. Какие-то буквы, абзацы, точки и многоточия. Это материализованные мысли мои. Это материализация моего субъекта. Качественная метаморфоза. СУБЪЕКТ КОНВЕРТИРУЕТСЯ В ТЕКСТОВЫЙ ОБЪЕКТ. Как интересно.
И вот еще что. У меня появилась (возникла спонтанно) иного типа задача. Я должен (хочу! обязан!) научиться работать с текстовыми материалами свободнее и быстрее. Я переполнен. Я сам переизбыток. Я больше не могу позволить себе «оттачиваться» в писательском ремесле до некого «абсолютного совершенства»! И не могу позволить себе оглядываться! колебаться! бесконечно сомневаться! в себе. Я уже выплескиваюсь. А это сумбурный процесс. И теперь не принципиально присутствие мелких и даже грубых неточностей. Теперь на первом плане стоит не точность, а сама мыслительная динамика.
Как некомфортно писать лежа на верхней полке. Болит локоть правой руки. Хочется сменить положение тела, да только пространство верхнего места ограниченное.
За окном слышу протяжный гудок тепловоза. Вот гудок повторяется снова и снова. Кому адресован сигнал машиниста? Я не вижу: пространство верхнего купейного места меня ограничивает.
Состав несется стремительно. Он напоминает бойца, идущего пригнувшись через простреливаемую ветрами и врагами степь, крадущегося по-кошачьи мягко, но быстро-быстро.
Наш поезд несется через Войну. Война где-то совсем рядом. Война всегда теперь с нами. Мы просыпаемся каждое утро – и сразу к мобильнику: глазами в свежую сводку Войны. Где? Сколько? Когда закончится? Будем ли мы жить счастливо и безмятежно? Что достанется нашим детям и внукам. Вопросы, вопросы… Дефицит ответов… 21-й век на дворе. А вокруг черт-те что.
Назвать себя Писателем, значит в себя поверить. Это прекрасное чувство. Наработанное. Оно приходит ко мне. В меня такое чувство вселяется.
Я – ПИСАТЕЛЬ. Практически. Пока не подтверждено. Не доказано.
Но ничего, что у меня нет продаж, нет имени, нет известности. Все появится. Все произойдет и появится. Время спешит навстречу идущему. Все появится. Это выглядит почти как молитва. Молитва для ратных дел.
Сраная клавиатура. Хоть бы она заработала. Интересно, есть в Абхазии магазины «Фикс Прайс»? Если ответ отрицательный, приобрету клавиши в другом магазине. Меня уже никто не переубедит. Я теперь знаю, кто я. Знаю. Но вам не скажу.
Скоро Сальск. Стоянка 25 минут. Надо бы размяться. Мозги проветрить. На пестрый и звонкий мир еще и еще раз взглянуть.
500 беспилотников наши (РФ) zaebenili в сторону Украины. Обозлились. И zaebenili. К этому все и шло.
Я лежу на верхней полке, как леопард на ветвистом баобабе посреди саваны, и мечтаю сотворить из себя Писателя… Ду-рак. Все сильно хотящие – идиоты. Надо быть проще, и люди к тебе потянутся. Избитая фраза. Вероятно, киношная формула. «Надо быть попроще…» Ерунда какая-то…
МЫ В ПОЕЗДЕ. Ижевск – Адлер. Номер поезда 451Г. Вагон 14.
За окном то мелкий дождь, то легкие просветы в небе.
За влажным стеклом волгоградская степь.
В купе нас только двое: поезд не популярный – слишком рано он прибывает на конечную станцию.
Ворд мой тупит: клавишу пробела мне приходится нажимать дважды. Тут то ли блютуз виною, то ли нечто мистическое. Пока не разобрал.
Поезд покачивается, постукивают его колеса. За стеклом непогода сменилась на погоду солнечную. Жизнь реально приобретает радужные черты.
Супруга читает рассказы Чарльза Буковски: тот еще литературный пакостник, но даровитый; пожалуй, я многому у него научусь.
Разумеется, научусь. А как по-другому? Никак. Очень того желаю.
Ч.Б. стал популярным, когда ему стукнуло под полтинник. До этого времени он вел жизнь обыкновенного среднестатистического американца. Цепь событий сформировалась в нужной точке временного пространства, разрядилась подобно взрыву, шлейф последствий отозвался в американском сообществе и сделал из никому неизвестного Ч.Б. востребованную медийную фигуру.
Обожаю плывущую картинку за окном. Набегающую картинку действительности любят даже животные. Моя прежняя собака Катька приходила в неописуемый восторг, когда ее катали на автомобиле: при этом она чуть ли не целиком выпячивалась в раскрытое окно, ее лохматая морда устремлялась навстречу набегающего потока воздуха, – и тогда ее собачьему умилению не было границ. То походило на собачье счастье. Кети была собакой, познавшей счастье.
За окном станции и полустанки, да бесконечная лента стального пути. Человек придумал поезд – поезд изменил самого человека: человек влюбился в скорость, человек утвердился вновь, осознал по-новому себя.
Не могу согласиться с Ч.Б., что окружающая жизнь мрачна и беспощадна применительно к рядовому жителю современного мегаполиса. Тут у Ч.Б. налицо смысловой гротеск.
С другой стороны, если взглянуть на Буковски, – он ведь изобретатель житейских историй; а сочинитель, – как бы не кичился Ч.Б. творческой «автономностью», – идет на поводу у публики. Ч.Б. сочинял непроизвольно на потребу книжного рынка. Он писал о мерзостях жизни, игнорируя при этом умышленно ее замечательные стороны и проявления.
Он трудился на определенную целевую аудиторию. Скажем грубо и обидно, он писал для быдла. Быдла, которого всегда в достатке. И потому маркетинговый ход такого типа заведомо выигрышный.
При всей своей творческой «честности» Чарлз Буковски был далек от искренности гражданской. Ему только хотелось думать, что он вот такой «перец». На деле он, как и многие, седлал волну коммерческой выгоды, волну делового хайпа, которую сам создавал и своими выдуманными историями нагнетал.
Ч.Б. играл с доверчивой публикой, ее надувая, как всякий цирковой чародей. Ибо любое человеческое искусство в социуме это «цирк» прежде всего. И литературное творчество не исключение. Ибо это «шарлатанство» сокрыто в природе технических процедур создания литературного образа.
И литература не есть отпечаток реальной жизни, не даже ее посмертная маска. Как нам внушали школьные учителя. Ибо литература вовсе не изучает общественную жизнь, а только создает иллюзию пристального внимания.
А то, что литературный «способ» «передачи мыслей и идей на расстояние» боготворили наши школьные педагоги, так это у них от неполноты понимания. Они ведь только учителя – они не писатели. Они посредники. У них другая задача.
Они знают о внешней оболочке предмета, в котором специализируется. Но они не знают самой писательской кухни.
Я их понимаю. Теперь особенно понимаю. Будучи школьником, я своих учителей литературы не всегда понимал. С ними дискутировал. Протестовал как мог. Конфликт с педагогами носил, теперь-то я убежден, принципиальный характер.
ПАССАЖИРОВ В НАШЕМ ВАГОНЕ немного, потому спокойно, а редкие голоса из соседних купе не мешают мне.
Пишу. Выдавливаю из себя абзацы и строчки.
Буковски писатель занятный, но не великий…
«Выдавливаю из себя абзацы и строчки», это так. Ибо особой надобности самовыражения в настоящий момент я вовсе не испытываю. Я только осваиваю нетипичный для себя способ письма – я (по примеру все того же Ч.Б.) пишу слету печатно, минуя привычный рукописный вариант. Естественно, темп письма на порядок медленнее, но зато и перепечатывать потом не придется. Но главное мне это по душе. Мне это надо. Мне это – по кайфу.
ПО КАЙФУ. Когда – то это выражение я позаимствовал и включил в свой лексикон у Егора Радова, тогда еще молодого литератора, подарившего мне экземпляр своей книги «Змеесос». Авангардистская писанина, хрен знает про что и зачем. Больше того, – что занятно и знаменательно, – подаренный радовский экземпляр казался бракованным: фактически в романе присутствовало только половина страниц, по окончанию половины текста в подаренной книге просто повторялись прежние страницы первой половины.