Геннадий Колодкин – Дом без потолка (страница 6)

И я, наблюдая за ними, чувствовал, как мое собственное желание быть кем-то другим, кем-то большим, чем просто наблюдатель, становится все более острым. Но я знал, что мое «кем пожелал» не может быть простым выбором. Оно требует борьбы, требует поиска, требует боли.

Я жалел их, потому что они не знали этой боли. Они не знали, что такое стремиться к звездам и падать, но каждый раз подниматься снова. Они не знали, что такое видеть красоту в несовершенстве и находить силу в слабости.

И в этот момент, стоя на берегу их болота, я понял. Моя жалость к ним была лишь эхом моей собственной неудовлетворенности. Мое желание презирать их было лишь попыткой оттолкнуть от себя отражение собственной ограниченности.

«Кесарю кесарево, а жабе – болото», – повторил я, но теперь в этих словах звучала не только констатация факта, но и горькое признание. Признание того, что каждый находит свое место, свою истину, свое болото или свое золото. И моя жалость к ним была лишь напоминанием о том, что я сам еще не нашел своего. И это было самое болезненное осознание из всех.

АМЕБНОСТЬ

Вчерашний человек умер. Не в том смысле, что его тело перестало функционировать, а в том, что его суть, его понимание себя и мира, его ценности – всё это стало прахом, развеянным ветрами перемен. Он был человеком прошлого, человеком, чьи контуры были четко очерчены, чьи роли были предписаны, чьи пути были проложены. Он был человеком, который знал, кто он, и знал, кем должен быть. Но теперь его нет.

Человека завтрашнего надо еще воссоздать. Он – мираж, призрак, сотканный из надежд и страхов, из неясных предчувствий и несбывшихся мечтаний. Он – потенциал, еще не обретший форму, еще не познавший себя. Он – чистый лист, на котором будущие поколения напишут свою историю, но пока он лишь эхо грядущего, не имеющее собственного голоса.

А человек настоящего… образно говоря, его попросту нет. Мы, те, кто сейчас дышит, говорит, чувствует – мы не есть человеки в том полном, истинном смысле этого слова. Мы – тени. Тени умершего вчерашнего, чьи очертания еще мелькают в нашем сознании, чьи привычки мы неосознанно повторяем. Тени еще не родившегося завтрашнего, чьи черты мы пытаемся угадать, чьи идеалы мы смутно ощущаем.

Мы – нечто. Мы – некто. Мы – субстанция неопределенная и неопределившаяся. Амебность. Аморфность. Пластичность… Мы есть пластилин, из которого эпоха лепит человека XXI века.

Наша жизнь – это бесконечный процесс формования. Мы не имеем жесткой структуры, не обладаем застывшими убеждениями. Мы открыты для влияния, податливы к изменениям. Каждый день, каждый час, каждая встреча, каждое событие – это новая рука, новый инструмент, который придает нам новую форму.

Мы – дети цифровой эпохи, где информация льется нескончаемым потоком, где границы между реальностью и виртуальностью стираются. Мы – продукт глобализации, где культуры смешиваются, где национальные идентичности размываются. Мы – свидетели стремительных технологических прорывов, которые меняют наше представление о возможном.

И в этой пластичности кроется наша сила и наша слабость. Сила – в способности адаптироваться, в возможности переосмысливать, в потенциале к росту и развитию. Слабость – в отсутствии якоря, в подверженности манипуляциям, в страхе перед неопределенностью.

Мы смотрим на себя в зеркало и видим отражение, которое постоянно меняется. Сегодня мы – один образ, завтра – другой. Мы примеряем на себя разные роли, пробуем разные маски, ищем свое место в этом постоянно меняющемся мире. Мы – художники и одновременно холсты, скульпторы и одновременно глина.

Эпоха XXI века – это не просто время, это активный, неустанный скульптор. Она берет нас, этот бесформенный пластилин, и лепит. Она придает нам черты, которые ей нужны, формирует нас по своим законам. Она учит нас новым языкам, новым способам мышления, новым формам взаимодействия. Она заставляет нас пересматривать старые ценности и создавать новые.

Мы – не готовые изделия, мы – процесс. Мы – не конечный результат, мы – путь. Мы – не люди, мы – становящиеся люди. И в этой вечной трансформации, в этой бесконечной лепке, возможно, и заключается истинная суть человека XXI века. Мы – не те, кто мы есть, а те, кем мы можем стать. Мы – пластилин, который ждет своего часа, чтобы обрести новую, еще невиданную форму. И только время покажет, каким будет этот новый человек, вылепленный из нас, теней настоящего.

МОЙ ПРИНЦИП

Я не ищу конкретики. Наоборот, я от нее бегу, как от чумы. Реальность – это серая, пыльная дорога, усыпанная острыми камнями быта, где каждый шаг отзывается болью и разочарованием. Я не хочу идти по ней. Я – бродяга в собственной душе, развлекающий себя самого, чтобы не утонуть в бездонной скуке жизни.

Конкретики в моей жизни – хоть отбавляй. Она давит, душит, заставляет подчиняться своим законам. Утро начинается с будильника, который безжалостно вырывает из объятий сна. Работа – это череда задач, цифр, отчетов, где нет места полету мысли, лишь механическое исполнение. Вечер – это усталость, заботы, бытовые мелочи, которые, как мелкие монеты, накапливаются, но не приносят богатства. Даже разговоры с людьми часто сводятся к обмену фактами, жалобами, обсуждением насущных проблем. Все это – конкретика, и она мне ненавистна.

Но есть и другая сторона. Сторона, куда я сбегаю. Это мир, сотканный из моих фантазий, из отголосков снов, из отблесков того, что могло бы быть. Это мой личный театр, где я сам себе и режиссер, и актер, и зритель. Я создаю образы, которые никогда не существовали, строю замки из воздуха, рисую картины, которые не увидит ни один глаз, кроме моего.

Мой принцип в искусстве прост и неизменен: я ищу не правду, а красоту. Не реальность, а ее преображение. Не то, что есть, а то, что могло бы быть, если бы мир был соткан из света и мелодии. Я хочу видеть мир таким, каким его видит ребенок, еще не испорченный цинизмом и прагматизмом. Мир, где облака – это пушистые замки, а звезды – бриллианты, рассыпанные по черному бархату ночи.

Я люблю цвета, которые не существуют в природе. Я люблю звуки, которые не слышны уху. Я люблю формы, которые не поддаются измерению. В моих картинах нет четких линий, нет узнаваемых предметов. Есть лишь игра света и тени, переливы оттенков, которые вызывают трепет в душе. В моей музыке нет мелодий, которые можно напеть, но есть гармонии, которые заставляют сердце биться в унисон с космосом.

Я знаю, что это побег. Побег от реальности, от ответственности, от самой жизни, как ее понимают другие. Но для меня это не бегство, а полет. Полет туда, где нет боли, нет разочарований, нет скуки. Полет в мир, где царит красота, чистота и совершенство.

Я не стремлюсь изменить мир. Я лишь создаю свой собственный, где могу быть самим собой, где могу дышать полной грудью, где могу находить утешение и радость. Я – художник своей души, и мое полотно – это бесконечное пространство воображения. И пока я могу рисовать на нем, пока могу создавать, я буду жить. Жить в своем мире, где красота – это единственная реальность, а искусство – мой единственный спасительный якорь в океане бытия.

НЕЛЕПОСТЬ И НЕБО: ИСТОРИЯ ОДНОГО СПОРА

Профессор Аркадий Петрович, седовласый и проницательный, сжимал в руке стакан с остывшим чаем. Его кабинет, заваленный книгами и научными журналами, казался крепостью разума, неприступной для всякой мистической чуши. Сегодняшний день был отмечен в его календаре красным – визит отца Михаила, представителя местной епархии, с которым Аркадий Петрович уже много лет вел, как он сам это называл, «бесплодные дебаты».

«Надо понимать, отец Михаил», – начал Аркадий Петрович, отпив глоток чая, – «что религия, как знание, являет собой самую что ни на есть тривиальную нелепость. Это набор догм, не поддающихся проверке, мифов, которые противоречат здравому смыслу и всему, что мы знаем о мире».

Отец Михаил, человек с добрыми глазами и мягкой улыбкой, спокойно поставил свой портфель на пол. «Аркадий Петрович, вы говорите о религии как о науке. Но разве религия претендует на научность? Ее цель – не объяснить мир в атомах и молекулах, а дать человеку смысл, утешение, нравственный ориентир».

«Но смысл, отец Михаил, не может быть основан на лжи», – возразил профессор, его голос приобрел резкость. «Ваши ‘нравственные ориентиры’ – это всего лишь социальные конструкции, выведенные из наблюдений за человеческим поведением, а не откровения свыше. А утешение… утешение можно найти и в понимании законов природы, в осознании своего места в огромной, но постижимой Вселенной».

«А разве наука дает ответы на все вопросы?» – тихо спросил отец Михаил. «Она может объяснить, как устроен мир, но почему он существует? Откуда взялась жизнь? Что происходит с душой после смерти? Наука молчит там, где религия предлагает надежду».

«Наука не молчит, она просто не дает готовых ответов на вопросы, которые выходят за рамки ее компетенции», – парировал Аркадий Петрович. «Она исследует, ищет, сомневается. Религия же предлагает абсолютные истины, которые не допускают сомнений. Это и есть ее главная нелепость. Она останавливает развитие мысли, заменяя поиск истины догмой».

«Но разве поиск истины не может идти разными путями?» – отец Михаил наклонился вперед. «Наука идет путем наблюдения и эксперимента. Религия – путем веры и откровения. И потому споры науки с религией, не имея под собой благоприятной почвы, всегда не результативны. Вы ищете доказательств там, где их не может быть, а я не могу доказать вам то, что постигается сердцем».