Геннадий Казанцев – Бермудский Треугольник (страница 54)

— Типун тебе на язык, старый! Это же сексуальный маньяк, а не пророк. И как только его за развращение малолетних не привлекли?!

— Э-э-э, Шурик, Восток — дело тонкое. Читал где-то, египетские фараоны больше «пестонажным промыслом» занимались, нежели государственными делами. Народ их за правителей не принимал, если те пару сотен женщин не покроют. На Востоке, друг мой, всякая тварь вдвое быстрее расцветает. Вот помяни моё слово, приедешь в Афганистан, а через месяц, глядишь, положишь взгляд на какую-нибудь пятиклассницу.

— Заткнись, гнида, слушать противно!

— Ну-ну, посмотрим о чём ты запоёшь через пару месяцев пребывания на точке. Там, поди, ни одной стюардессы за сотню лет не встретишь, а к тридцати местные красотки в уродливых старух превращаются.

— Я тебе сказал, прекрати! Лучше скажи, что тебе ещё стало ясно.

— Да так, по мелочи… Понял вдруг, что нашему Иисусу с ихним Муххамадом бе?столку тягаться!

— Что так? — разбуженный любопытством, спросил сосед.

— Наш ни одной женщины не познал.

— А как же его жена Марина Мандалина?

— Блудницей твоя «Мандалина» была, а не женой. Может, и что и хотелось ей, да Иисусу не до плотских утех было. Семью потами исходил, пока весь день честной народ разными чудесами ублажал.

— И что из того? — парировал Дятлов, — выходит, наш порядочней их пророка был.

— Шурик, а вот тут ты не дотягиваешь! Кабы всё так просто было. Наука свидетельствует, что мужчина, потерявший интерес к женщине, становится балластом, а иногда и тормозом для общества.

— Не понял!

— Что тут понимать. Пророк Мухаммед побойчее нашего Иисуса будет, из чего вытекает, что изобретённая им религия будет нашу крыть как бык овцу.

— Нам-то до этого какое дело? При любом раскладе этим двум с нашим Марксизмом-Ленинизмом не совладать.

— Это точно! — завершил беседу Поскотин, открывая учебник по техническим средствам разведки.

Гномы

Вопреки своим ожиданиям недавний выпускник физико-технического факультета с первых дней невзлюбил занятия по спецтехнике. Унылый вид отечественных шпионских аксессуаров с грубо намалёванными инвентарными номерами вызывал у него неприязнь. Устройства фиксации видео- и аудиоинформации не отличались изяществом форм. Крашеные в блёклые тона всё той же «молотковой» эмалью, они представляли собой образцы снаряжения советских разведчиков десятилетней давности. Несколько лучше обстояло дело с фототехникой. Миниатюрные специзделия, снабжённые прецизионной оптикой, вставлялись в броши, булавки. Неплохо были представлены средства оперативной репрографии, позволявшие делать безукоризненные копии бумажных документов. Поскотин сознавал, что в реальной оперативной работе используются новейшие образцы, а имеющийся в Институте «антиквариат» предназначен лишь для первичного обучения слушателей навыкам владения техникой. Тем не менее, человеку, ещё недавно сидевшему за электронным микроскопом, всё это казалось сплошным анахронизмом.

Под стать шпионскому реквизиту были и преподаватели. В отличие от менторов из числа бывших разведчиков они казались не только постными и скучными, но и порой, элементарно безграмотными. Даже внешне они походили на сельских радиолюбителей, приехавших в Москву на слёт мастеров дальней коротковолновой связи. Тряся давно нестриженными головами, засаженными седым бурьяном, они монотонным голосом диктовали тактико-технические данные какого-нибудь устройства, после чего столь же нудно излагали наставления по его эксплуатации. Для Германа запомнить последовательность из полусотни пунктов, описывающих закладку подслушивающего устройства в машину условного противника, представлялось совершенно невозможным. Попытки вступить в полемику с этими замшелыми гномами заканчивались снижением текущих оценок и угрозами учесть его строптивость на предстоящих экзаменах.

Как и ожидалось, Поскотин, в свободное время консультировавший по спецтехнике слушателей своего курса, «поплыл» на экзаменах, перепутав последовательность врезки и установки визира для скрытного наблюдения за объектом в жилом помещении. И лишь вмешательство полковника Геворкяна позволило ему сохранить позиции в элитном списке отличников Института.

— Амбарные мыши! — брюзжал Вазген Григорьевич, принимая в своём кабинете разобиженного майора Поскотина, — Им бы диаконами служить, а не разведке обучать. Сколько, говоришь, пунктов в инструкции было?

— Семнадцать: от «вынуть изделие из чехла» до «зажмурить левый глаз при работе с визиром»…

— Начётники, счетоводы!..

— И я о том, Вазген Григорьевич. Такие, а не я «хоронят советскую разведку», — блеснул вольным цитированием фразы из беседы с недавним «приватом» благодарный Герман. — В разведки должны служить Остапы Бендеры, Бомарше и Герберты Уэлсы, а не Плюшкины и Берлаги!

— Откуда ты этой ахинеи набрался? — вскинул давно не стриженые брови полковник.

— «Приват» мой, Ефим Моисеевич мудростью на встрече делился.

— Ефи-и-им? — врастяжку повторил имя старика Геворкян, и вдруг зашёлся беззвучным смехом, — Этот научит!.. А ты его не спрашивал, как он вместе со своим другом Сашей Орловым и перебежчиком Вальтером Кривицким в Испании закупали старое кайзеровское оружие для интербригад по цене нового. Заметь, — у фашистской Германии! Это тебе ни о чём не говорит?

— Нет, конечно. Слаб я ещё в шпионских премудростях. Мне эти ваши с Ефимом Моисеевичем истории напоминают тайны Мадридского двора.

— Да, что верно — то верно! О его биографию сам Чёрт ногу сломит. Ефим даже пару лет сидел, когда Орлов с кассой резидентуры в бега подался. Тёмная история, ничего не скажешь. Тогда его причастность к измене Родине тех двоих не доказали, предоставили возможность трудиться дальше. После войны направили помогать налаживать работу разведки Израиля. Потом опять посадили…

— Что-то меня от этой романтики холодок по коже пробирает, — поёжился Герман. — Всё так запутано, как в моей личной жизни.

— А что у тебя там?.. В пьянках на сборах отметился, теперь, похоже, на чужих жён потянуло, так что ли?!

— Как можно, Вазген Григорьевич! — не на шутку встревожился Поскотин, — Я и без женщин в своей жизни никак не разберусь, всё в крайности бросает.

— Оно и видно! Нет в тебе внутреннего стержня, — вздохнул полковник. — Да, кстати, давно я в твоём «Бермудском треугольнике» не ковырялся. Как там у вас?

— Штиль по всей акватории, товарищ полковник.

Театральные страсти

Герман не лгал. После чреды передряг в «Бермудском треугольнике» установилось затишье. Капитан Дятлов, словно очистившийся от скверны грешник, весь обратился в семью, наладил быт, приобрёл жене стиральную машину и духовой шкаф, после чего стал быстро наливаться статью на домашней выпечке. Мочалин забросил Камасутру, взялся за ум, выправил хинди и, зачастил по театрам, подчиняясь железной воле супруги Эльвиры. «Я эту „Пиковую даму“ не видеть, ни слушать уже не могу! — играя желваками, делился своими впечатлениями о культурном досуге жертва Мельпомены. — Она мне напоминает другую „даму“, у которой мы с тобой, Гера, так беззаботно проводили время. А помнишь, вы с Ольгой нас выгнали…» «Помню-помню», — уходил от продолжения темы его друг, который в отличие от остальных «бермудов» всё более погружался в пучину запретных страстей.

Герман театры не жаловал. Его подводили особенности собственного зрительного восприятия. На балете он возбуждался и начинал громко сопеть, оперу старался смотреть с закрытыми глазами, а на драматических спектаклях никак не мог примириться с ветхостью и скудностью театральных реквизитов, не говоря уже о банальности страстных диалогов, смысл которых постоянно от него ускользал. Единственный спектакль, на который он ходил дважды был ленкомовский «Юнона и Авось». На нём впервые слились в экстазе все его органы чувств, породив гармонию ощущений, включая тактильные, когда он просидел недвижимый почти два часа, обмениваясь эмоциями через сцепленные пальцы рук с прижавшейся к нему Ольгой.

Культурная жизнь Москвы притягивала провинциалов на уровне безусловных рефлексов. Столичные снобы ворчливо уступали натиску понаехавших со всех концов соплеменников, штурмовавших спектакли и концерты, с тем чтобы вернувшись в свои индустриальные захолустья с видом знатоков обсуждать достоинства и недостатки областных театров и музыкальных коллективов. С началом лета мастера культуры мегаполиса снимались с насиженных мест и устремлялись на гастроли по городам и весям необъятной страны, уступая свои площадки творческим коллективам из Пензы, Магнитогорска или того же Омска.

Накануне начала экзаменов в Москву как раз нагрянули артисты оперы и балета из родного для Германа Новосибирска. Помимо двух балетов и трёх опер земляки привезли ему сына, которого он не видел со дня поступления в Институт. В балетной труппе оказался дальний родственник его жены, который, приняв на вокзале из рук безутешных стариков дёргающееся всеми конечностями шестилетнее тельце их первенца, перевёз его в столицу. Принимая сына, Поскотин торжественно поклялся присутствовать на премьере «Спартака», в котором заглавную роль исполнял родственник жены, но слово не сдержал, сославшись на зачёт по международному законодательству. Скрепя сердце, он всё же согласился на уговоры своей жены посетить балет «Ромео и Джульетта».