Геннадий Гусаченко – Рыцари морских глубин (страница 66)

— Да так себе, фигня. Смотреть не на что. От пульта… Не работает без неё машина, хоть ты тресни… Может, найду…

И Чепель чутким спаниэлем под тушинское кресло — шасть!

— Чёрт бы побрал эту пружинку… И здесь её нет…

На минуту в отсеке все притихли. Командир группы управления стрельбой лейтенант Конашков перестал рассказывать анекдот и замер с открытым ртом. Старшина команды БЧ‑2 Бойко притих над осциллографом. А оператор Мишка Горбунов часто–часто моргал глазами. Всех пронзила мысль: «А как стрелять? Без ЭВМ ракеты не что иное, как болванки, набитые горючим и взрывчаткой». И через мгновение все в отсеке, словно сговорились, бросились на колени. Вытянув шеи, моряки заглядывали в щелочки, под кабели и трубопроводы. Наклонив головы, присматривались ко всем мусоринкам. За этим занятием их и застал заглянувший к ракетчикам командир корабля Каутский.

— Тушин, это что у вас? Коллективный сбор ползунихи?

Теперь настал черёд Тушину сдаваться.

— Пружинку ищем, товарищ капитан второго ранга.

— Какую ещё пружинку? Извольте объяснить!

— От пульта эвээм… Стрельнула из переключателя куда–то… А без неё машина не работает…

— Что?! Стрельнула?! Да я вам так стрельну! Дармоеды! Пассажиры! Целый год вас катаешь бесплатно ради одного старта в год, так вы ещё финты выкидываете! Вот что, Тушин! Если через пару часов вычислительную машину не исправите, я дам радиограмму в штаб флота… О невозможности выполнить поставленную перед нами задачу. Надеюсь, вы представляете себе последствия?

Тушин представлял. Когда рассерженный командир ушёл, он с тоской посмотрел на лучшего оператора ЭВМ на дивизии.

— Ну, придумай что–нибудь, Чепель…

Почти два часа старший матрос, разложив у ног длинную карту–схему, колдовал у «Марса». Щёлкал переключателем, паял, отсоединял и присоединял тонкие проводки, собранные в толстый пучок. Тыкал в контакты отвёрткой–индикатором, прозванивал цепь тестером. Неожиданно табло засветились в нужном порядке, замигали сигнальные лампочки, ожили стрелки.

Собирая в чемоданчик инструменты, Чепель запел о ландышах, и старший лейтенант Тушин утёр пот с лица. Нажал тангенту «Нерпы»:

— Центральный! В четвёртом неисправность устранена… К выполнению задания готовы.

— Есть четвёртый!

На позицию старта мы пришли на рассвете. Точность попадания ракеты зависит от правильного определения своего местонахождения. И здесь постарались штурманы Косолапов и Малкиев, штурманский электрик Ставицкий. С точностью до метра выставили лодку на линию старта. И это в необъятном океане!

Мы всплыли. Командир видит в перископ облачное небо. Волны ещё не улеглись после недавнего шторма. Мёртвая зыбь качает лодку. Открыта крышка третьей шахты. Из жерла её поднимается ракета. Зловещий силуэт возвышается над рубкой в туманной синеве. Через мгновение он окутывается сизым облаком и ослепительным пламенем, в котором мелькнули стойки–держатели, освобождая хищное тело ракеты от удерживающих её захватов. Сверля пусковой стол огненной струёй, ракета отрывается от него, исчезает в предутренней дымке.

— Стол вниз! Закрыть шахту! Срочное погружение!

На обратном пути наш акустик Малышевский засёк американскую субмарину. Она паслась у берегов Камчатки в советских территориальных водах. Мы вели чужую лодку, пока она не вышла в нейтральные воды.

По приходу в базу на К-136 прибыл главный конструктор электронно–вычислительной машины системы «Марс». Какой–то суперзасекреченный академик. С трудом протащив через рубочные люки своё грузное тело, светило науки уверенно прошагал к своему детищу. Долго гонял машину в разных режимах, чтобы убедиться в её надёжности. Машина чётко решала поставленные ей сложные задачи. Довольный её безотказной работой академик вежливо осведомился:

— Кто обслуживал машину в походе и во время ракетного пуска? Я хочу побеседовать с этим замечательным специалистом…

Позвали Чепеля.

— Иди, с тобой сам академик желает поговорить!

Увидев перед собой старшего матроса, главный конструктор ЭВМ смутился: полагал, что к нему явится старший офицер, а не старший матрос.

— И каковы ваши замечания и предложения, уважаемый? — не скрывая иронии, спросил учёный муж.

— Да вот этот переключатель тут нафик не нужен… Из–за него чуть поход не сорвали. Пружинка выскочила… Еле починил…

— Как это не нужен? — усмехнулся академик явной, как он полагал, глупости матроса. — Как это не нужен? — строго повторил он. — Над этим переключателем, мил человек, да будет вам известно, институт целых два года бился, пока довёл его до ума. Без него машина работать не будет!

— Ещё как работает! Сами же видели. Плохо ваш институт бился, не довёл переключатель до ума. Пружинка какая–то мудрёная из него выскочила. Так я… того, отключил ваш переключатель, напрямую схему заделал. Смотрите!

Чепель открыл панель. В блоке пульта управления сиротливо болтались обрезанные провода. Не веря глазам, академик снова и снова включал и выключал машину, задавал ей самые сложные варианты, но ЭВМ как и прежде работала безошибочно.

— Ну и ну, — покачал головой академик. — Должен признать, коллега, вы большой специалист… А до этой машины вы на какой работали?

— На «Зил‑130»… Шофёром…

У академика округлились глаза, вспотела лысина и отпала челюсть. А переборки четвёртого отсека задрожали от смеха…

Тот прелесть солнца не поймёт И нежность голубого неба, Кто сутками в глубинах вод В отсеках герметичных не был. Этими проникновенными словами поэта–подводника Героя Советского Союза капитана 2 ранга Магомета Имадутиновича Гаджиева я заканчиваю главу о «холодной войне» в морских глубинах и её мужественных участниках — моряках–подводниках СССР и России, чести своей не уронивших, флага советского и российского ни перед кем не спустивших, истинных рыцарях моря. Многих из них уже нет с нами. А те, кто может поделиться воспоминаниями о «горячих» днях «холодной войны» — ветераны флота, почтенные старцы, убелённые сединами, со скромными рядами наградных планок.

В конце концов не за орденами и медалями тихо и незаметно уходили в дальние автономные плавания подводные лодки.

Я здесь один на этом безлюдном обском берегу.

Ночь давно спустилась на залитые половодьем леса и луга, кромешной тьмой обволокла шумящую реку. Разбрасывая искры, потрескивает костёр, кипит уха в котелке, и глядя на огонь, в который раз задаю себе вопрос: «Неужели всё это было со мной? И это я поднимал пусковой стол ракеты для старта? Нёс вахту в отсеке в боевом походе? Задыхался вместе со всеми от жары и духоты в тропиках или дрожал от холода в северных широтах». А ведь было… Всё! На этом заканчиваю. Догорает костёр, и карандаш падает из рук. Я ужасно устал, но не напрасно потрачено столько сил: написана глава о «холодной подводной войне». Зачем и для кого пишу? Не знаю. Ведь я иду в Никуда, и что ждёт впереди — неизвестно. Но рассказывая о смертельных «вальсах» подводных лодок, в которых каждый из «танцоров» балансировал на грани всплытия к солнцу, к жизни и провала в океанскую бездну, я чувствую себя причастным к тем событиям, заново переживаю их, вижу мысленно боевых друзей–подводников. Они словно вновь рядом со мной и не одиноко мне здесь среди волн. За тех, кого нет с нами, пьют не чокаясь. Мне в буквальном смысле приходится пить не чокаясь — никого нет вокруг на многие десятки километров.

За славный экипаж К-136!

За ветеранов–подводников!

За тех, кто нёс боевой дозор в океанской бездне в годы «холодной войны»!

За тех, кто сейчас на вахте и охраняет морские рубежи Родины!

За то, чтобы количество погружений равнялось количеству всплытий!

За рыцарей морских глубин!

За флот наш Российский и его военно–морской флаг!

За милых дам!

Всё, друзья! Бутылка пуста, и мой шарабан уже ничего не варит. Кажется, я порядком забалдел. Могу орать, прыгать, трясти деревья, колотить в пустое ведро, хулиганить в пьяном одиночестве. Милиции здесь нет. Мне всё здесь можно!

Да-а… Я тут хозяин! Но я иду спать. Честь имею!

Последний год. Он трудный самый

Но вернёмся к моему самосплаву по Оби.

Спокойно иду левым берегом. Спокойно — это относительно, потому что далёкие кусты на западном горизонте кажутся неясными пятнами. Возможно, там земля. А скорее всего, залитые наводнением луга и леса.

Светает. Жучком–водомером на синем фоне уходящей ночи плот–кататамаран плавно и бесшумно скользит по отливающей глянцем гладкой поверхности сонной реки. Синий воздух напоен ароматом свежего утра и бодрит лучше чашки горячего кофе, который я только что выпил. Работать вёслами не приходится и я дремлю, развалясь на палубе под плащом–накидкой и глядя в небо, быстро меняющее цвета и оттенки. Потрясающая картина необыкновенно сияющего утра настраивает на лирический лад. И опять сожалею, что не поэт я и не художник. Воспеть бы в стихах, запечатлеть в самых нежных тонах красоту зари над необозримой пеленой вод!

В той стороне, куда стремится мой плот, северная часть неба приобрела окраску розовато–малинового мрамора с лазурно–лиловыми слоями и бледно–голубыми прожилками. Кучевое облачко округлилось вверху и вытянулось внизу, медленно превращаясь в чудесное видение сказочной вазы, сработанной волшебным мастером из лучших пород самоцветных камней. Красками халцедона и нефрита, яшмы и бирюзы, сердолика и опала, хризолита и берилла расцвечиваются стенки небесного сосуда. Расширяясь, расплываясь, облако уже напоминает гигантскую, отливающую перламутром, пурпурную раковину, с нежно–голубой жемчужиной внутри. А вот это уже фантастическая птица и неровные края её крыльев быстро меняются в цвете, гармонично переходя из лилово–синего в тёплый розово–алый. И по мере того, как высвечивалась на востоке огненно–красная полоска от пробивающихся из–за горизонта солнечных лучей, отражение небесных красок превращало поверхность реки в парчу, сверкающую сизо–голубыми, сиреневыми, розовыми бликами, расшитую серебристо–золотистыми нитями и блёстками. Луна, бледнея, растворилась совсем в окрашенной всеми цветами радуги утренней дымке, и солнце, поднимаясь всё выше, коснулось меня ласковым лучом, согрело, заставило щурить глаза. Настала хорошая погода. Долго ли продержится? Пока река спокойна. Белые барашки–облачка плывут по лазурному небосводу.