Геннадий Гусаченко – Рыцари морских глубин (страница 26)

Нарочито медленно выбрасываю из обреза обеденный мусор, тяну минуту пребывания на верхнем мостике. Мог бы бросить всё разом, но швыряю банку за банкой, а затем туда же, в волны кидаю жестяное ведро. Зачем оно мне? Вечером новую коробку из–под галет вскроем, опять обрез получится.

Окидываю взглядом напослед горизонт — и почему я не сигнальщик, не рулевой? Стоял бы здесь вахту, дышал свежим воздухом, любуясь морем.

Нехотя прыгаю в рубочный люк. Две–три секунды скольжения ладонями по гладким латунным поручням, соскок в центральном посту. Ещё несколько шагов до переборки, сгибаюсь, ныряю в межотсечный круглый проём, задраиваю за собой тяжёлую сферическую дверь, наглухо запираю её кремальерой. Вот и весь мой выход наверх.

Мишка Горбунов завидует:

— Повезло тебе, на мостик поднимался… Как там погода?

— Кайфно. Штиль полный. Завтра ты бачкуешь, тоже пойдёшь мусор выбрасывать, белый свет увидишь.

— Ну, что, молодёжь, готовы п-пить с-солёную воду и… и целовать к-кувалду? — непослушным после «вермути» языком спросил очнувшийся Мосолов.

— Так точно, готовы! — за всех бодро отвечает Горбунов. — А погружение будет?

Мосолов и другие старшины рассмеялись.

— Напогружаетесь… до блевоты.

Мы, салаги, знали, что после первого погружения по традиции нас должны «посвятить» в подводники: дать выпить морской воды и «перекрестить» кувалдой с обязательным целованием этого «высокоточного» инструмента.

И вдруг: «пап, пап, пап, пап, пап», — короткими гудками забасил ревун, подавая сигнал срочного погружения.

Всех, сидящих в проходе, как ветром сдуло. В мгновение ока горохом рассыпались по боевым постам.

И понеслись доклады. Сначала в своих отсеках.

В четвёртом приник к «Нерпе» командир БЧ‑2 старший лейтенант Тушин.

Командиров боевых частей на кораблях «бычками» зовут. Командира корабля — «кэпом». Старпом прозывается «драконом», а стармех — «дедом».

Наш «бычок» сидит за конторкой между ракетными шахтами на средней приборной палубе. Пилотка у него на макушке, рука на клавише–тангенте «Нерпы» — переговорного устройства. Весь внимание.

— Десятый б-боевой пост… к погружению г-готов! — докладывает со своей «Нерпы» Мосолов.

— Есть, десятый, — быстро отвечает Тушин.

— Двадцатый к погружению готов! — на одном дыхании выпаливает командир отделения операторов первой ракетной шахты старшина второй статьи Виктор Деревягин.

— Есть, двадцатый!

— Тридцатый к погружению готов! — торопится доложить командир отделения операторов второй шахты старшина второй статьи Бойко.

— Есть, тридцатый!

— Сороковой к погружению готов! — слышится спокойный, уверенный голос старшины команды Голычева.

— Полста готов! — коротко докладывает командир отделения электрооператоров старшина первой статьи Байсултан.

— Есть, пятидесятый!

Наша очередь, электромехаников.

— Шестидесятый к погружению готов! — без суеты, обыденным голосом, приблизив лицо к «Нерпе», докладывает старший матрос Тарантин.

— Есть, шестидесятый! — тотчас отвечает Тушин и ждёт своей очереди для доклада в центральный. С момента, как прозвучал сигнал ревуна, прошло полтора десятка секунд, и вот уже слышно:

— Центральный! Первый отсек к погружению готов!

— Есть, первый!

— Второй к погружению готов!

— Есть второй!

— Восьмой к погружению готов!

— Есть, восьмой!

Седьмой, шестой, пятый, четвёртый доложили. И последний доклад из третьего отсека, с центрального поста:

— Мостик, лодка к погружению готова!

— Верхний рубочный люк задраен. Срочное погружение! — властный, рыкающий, с железными нотками голос «кэпа» разносит корабельная трансляция по всем отсекам.

— Есть срочное погружение! — дублирует команду старпом.

Глухо стукнул, захлопываясь над командиром, верхний рубочный люк. Враз заглохли дизеля.

В первом, восьмом и третьем отсеках замерли у колонок всплытия и погружения трюмные машинисты старшины первой статьи Павел Шитов, Павел Климовских и Владимир Ткачёв. Их напряжённые руки сжимают рукоятки гидравлических манипуляторов открытия клапанов вентиляции балластных цистерн.

В центральном посту на горизонтальных рулях боцман Гусаров. Рядом с ним за штурвалом вертикального руля старшина первой статьи Гаврик. Глаза на приборах. Нервы напряжены. От слаженных действий этих подводников, чёткого выполнения команд зависит сейчас многое: быстрота погружения, живучесть корабля, жизнь экипажа. Снаружи зашумело, забулькало, зажурчало: морская вода, с бешеным напором врываясь в открытые кингстоны, заполняет балластные цистерны. Лодка проваливается в бездну. На какую глубину — нам в четвёртом отсеке не ведомо. Нет у нас глубиномера.

Оклеенный пробкой и окрашенный белилами прочный корпус изнутри покрывается капельками холодной влаги. Становится сыро и зябко. На миг представляю, что всего лишь стальная обшивка отделяет от вечного мрака морской пучины. А вдруг не выдержит, лопнет, треснет по швам?! Поскрипывают шпангоуты. То сильнее, то тише жужжат электромоторы гребных винтов.

В лодке всё холоднее, всё заметнее плачут–мокреют заклёпки и сальники. В отсеке тишина могильная. Плафоны излучают тусклый свет. Освещение сокращено в целях экономии электроэнергии — идём на аккумуляторах.

Наш боевой пост «60» ниже всех в лодке. Саня Емцов, Петя Молчанов и я сидим молча, притихли как мыши. На стенки прочного корпуса смотрим с опаской. Страшновато, но вида не подаём. А старшему матросу Тарантину, что погружение, что всплытие — до одного места! Разматывает кабель переносной лампы, включает в сеть, подаёт нам.

— Что приуныли, салаги? Очко не железное, да? Не писайте гидравликой! Положитесь на командира. Кэп знает, что делает. А пока проверьте трюмные выгородки, нет ли воды. Протрите насухо.

Подействовало… Оторопь, оцепенение, скованность ожиданием чего–то страшного, овладевшие нами в первые минуты погружения, прошли после этих будничных, немного насмешливых слов Тарантина.

Старший матрос извлёк из инструментального ящика полировочную пасту, бархатную тряпицу и принялся «драить медяшку». Казалось, ему совсем нет дела до нас, до погружения. А мы подняли поёлы — дюралевые настилы палубы между ракетными шахтами. Выгородки трюмов оказались сухими.

— Осмотреться в отсеках! — голосом старпома рявкнула «Нерпа».

И всё как в первый раз:

— Десятый — замечаний нет.

— Есть, десятый!

— Двадцатый — замечаний нет…

Доложили. На всех боевых постах порядок. У Тушина палец на тангенте. Ждёт. Но вот и его очередь.

— В четвёртом замечаний нет.

— Есть четвёртый…

Вдруг тусклый аварийный свет погас совсем. В кромешной чёрной темноте бледно–зеленоватым фосфором замерцали шкалы и стрелки манометров, приборов управления подъёмными столами ракет, рукоятки механизмов, вентили, кнопки, тумблеры.

Мы ещё ничего не успели сообразить, как звонко, с частотой пулемётной очереди, зазвонил колокол громкого боя: «бим, бим, бим, бим, бим…».

И оглашенно–суматошный голос по трансляции:

— Учебно–аварийная тревога! Пробоина по правому борту в районе мидель–шпангоута! Пожар в шестом отсеке! Загазованность сероводородом аккумуляторной ямы номер два! Горит установка регенерации воздуха в первом отсеке! Пожар на камбузе!

Мидель–шпангоут — средний из поперечных стальных поясов корпуса. Это у нас, в четвёртом. А если пробоина, не приведи Бог, настоящая — вода неудержимым напором зальёт лодку. И не просто зальёт, а под давлением поступит внутрь отсека распылённой струёй. Толща воды в десять метров — одна атмосфера. Рабочая глубина погружения лодки нашего проекта — 260 метров. Делим на десять: двадцать шесть атмосфер получается. Да плюс ещё одна — воздушная. Итого: двадцать семь килограмм на квадратный сантиметр! Ничего себе давленьице! Пропащее дело на такой глубине дырку заделывать. К пробоине не подойти — струёй убьёт, проткнёт как шилом. Чтобы ослабить напор воды, необходимо сжатый воздух в отсек подать, создать противодавление забортному. А как дышать? Кессонку или отравление азотом неминуемо получишь. В изолирующем дыхательном снаряжении работать приходится. В том самом, в котором в «учебке» в бассейн ныряли, через торпедный аппарат из башни выходили. В легко–водолазных костюмах, неуклюжие, неповоротливые, в полной темноте, подсвечивая аварийным фонарём, подводники должны наложить пластырь на пробоину, прижать его раздвижным упором.

Какое счастье, что «пробоина» условная, а тревога аварийная — учебная! Для заштатников изолирующих дыхательных аппаратов — сокращённо: «ИДА‑59» на лодке не имеется.

Считается, что лишних людей на лодке во время выхода в море как бы нет. Но строгое количество подводников, предусмотренное боевым расписанием, никогда не соблюдается.

Вместе с экипажем в поход идут разведчики особой службы наблюдения и связи — «осназовцы». Они перехватывают иностранные радиограммы, расшифровывают их, подслушивают радиоразговоры.

В море идут представители заводов, научно–исследовательских институтов, настройщики и регулировщики электронной аппаратуры, штабное начальство и, само собой, молодые матросы–заштатники. Случись что — лишних спасательных аппаратов на всю ораву «пассажиров» взять негде — их просто нет.