Геннадий Гусаченко – Покаяние (страница 10)

— А как же любовь? Она ни разу не видела меня…

— Глупенький, — подливая мне в тарелку супу, — сказала бабушка. — В адмиральских да генеральских семьях завсегда так — по знакомству женятся.

— А что? Неплохо обручиться с адмиральской дочкой. Связи–то у её папаши — ого–го! Глядишь, протолкнёт в военные атташе.

— Ну, вот, правильно понимаешь… Так мы завтра ждём тебя… Игорь пишет: из Арктики скоро вернётся, в аккурат твоим свидетелем на свадьбе будет.

Заинтригованный выгодной женитьбой, я пришёл на другой день в «тройке», в белоснежной рубашке: на манжетах запонки с опалами, при «бабочке» и с причёской — «канадкой», освежённой одеколоном «Шипр». Лакированные туфли, демисезонное пальто, шляпа и чемоданчик — «дипломат» вполне соответствовали импозантному виду жениха, достойного руки адмиральской дочки.

Не хватало, наверно, джентльменской трости. Но, увы, не то время, не те понятия о моде.

Я разделся и с лёгким поклоном вошёл в гостиную. За столом, помимо Евгении Артемьевны, сидели контр–адмирал и две не в меру раздобревшие женщины. Не обратив на меня внимания, они пили шампанское вприкуску с шоколадными конфетами. Евгения Артемьевна кивнула на стул рядом с адмиралом. Судя по двум пустым бутылкам «Столичной» и по измятой кремовой сорочке, он уже был «хороший».

Без обиняков, адмирал сразу взял «быка за рога»:

— Слушай, студент… Дарю тебе квартиру… Пока, правда, однокомнатную… Мебель в ней вся германская… Стенку мне по спецзаказу из Берлина прислали… Ещё дарю «Волгу» и впридачу катер «Адмиралтеец». А хочешь дачу на Океанской отдам? Мне там отдыхать некогда, а вы молодые, поразвлекаетесь на природе… Из университета тебя жена будет встречать на машине. Понял, студент? В шахматы играешь? Если выиграешь — плачу стипендию. Сколько тебе платят?

— Тридцать рублей.

— Тридцать рублей?! — адмирал пьяно расхохотался. — Маловато для свадебного путешествия. А, студент? Ладно, оплачу ваше турне в Болгарию. Что?! Молчать! Пошли, сразимся в шахматишки. Даю шанс выиграть тридцать рублей.

Уронив стул, адмирал поднялся. На привычно–волевом лице непреклонная решимость: брови строго сдвинуты, губы упрямо сжаты. Никаких сомнений относительно меня стать его зятем. «Куда ему, нищему студенту пырхаться против такого выгодного брака?», наверно, думал комбриг, не принимавший никогда в расчёт мнения подчинённых.

Сказал — и точка! Выполнять!

Засунув руки в карманы, свалив ещё пару стульев, вероятный тесть двинулся к шахматному столику. Расстёгнутые брюки расшиперились ширинкой, из которой торчал уголок тельняшки.

Адмирал плюхнулся на диван и надсадно захрапел.

Пользуясь моментом, я проскочил на кухню к бабушке, готовившей к столу большую коробку с тортом, перевязанную голубой лентой.

— А где же адмиральская дочка? — шёпотом спросил я. Добрая старушка удивлённо посмотрела на меня.

— Как… где?! Рядом с мамой, где же ещё ей быть?

— Эта толстуха — адмиральская дочка?! Да она же старая!

— Всего годков на пять старше тебя… С образованием невеста, мединститут закончила. Будешь у них как сыр в масле кататься. Иди за стол, а то неудобно…

Мы пили чай, ни слова не говоря о сватовстве. Я уже подумал, что всё это не серьёзно, но толстуха справа обратилась ко мне так, словно всё давно решено:

— Что же это вы, молодые, сидите с нами? Сходили бы в кино… В «Искре» сегодня «Полосатый рейс» идёт. Замечательный фильм!

— Да, смешной… Я видел уже, — поспешно ответил я, надеясь отказаться от совместного похода с адмиральской дочкой, внешне мало отличающейся от мамы.

— А я не видела, — сминая очередную шоколадную обёртку и облизывая пальцы, жеманно повела плечом толстуха–невеста. — Маман, позвони администраторше, чтобы мы не стояли в очереди за билетами.

Я вёл дочку адмирала под руку по проспекту Сто лет Владивостоку. Снег валил хлопьями. Чтобы, не приведи Бог, не увидели знакомые, я прятал лицо в её пушистом воротнике из меха чернобурой лисицы, ещё более полнившем фигуру предполагаемой невесты. Не доходя до кинотеатра, она показала на панельную пятиэтажку, придержала меня за руку:

— Здесь я живу… Ну его, кино это. Пойдём лучше ко мне. Поможешь замок вставить в шифоньер?

— Нет проблем…

В квартире, полной дорогих вещей, на столе ваза с белыми хризантемами. На полу корзина с румяными яблоками. Шапки нежно–розовых кораллов на полках полированных немецких шкафов. Оттягивая момент неизбежного сближения с толстухой — (иначе, зачем она завела меня к себе домой?), — я деловито осведомился:

— Где инструменты? Где замок, который надо вставить?

— Ах, да, замок, — нехотя ответила она, — Вот он. Старый сломался, я купила взамен другой. Нужно закрепить его на этой дверце.

Я быстро взялся за работу. Обчертил фланец замка, высверлил под него отверстие, вставил в него замок и …о, ужас! Замок провалился насквозь через дыру в дверце шифоньера, глухо брякнулся внутри. Вместе с ним что–то оборвалось внутри меня самого: дубина! Обчерчивать надо было торец замка, а не круглый фланец. Как теперь крепить замок? Я похолодел от страха. Испортил германскую мебель, привезённую аж из Берлина! Что делать?! Что-о дела–ать?!

— Как дела? Ты скоро закончишь? — поинтересовалась хозяйка модного гарнитура, причёсываясь перед трюмо.

Она уже переоделась и теперь была в шикарном халате — по синему шёлку золотисто–розовые узоры.

— Всё нормально… Вот только сбегаю сейчас в хозяйственный магазин за шурупчиками… Я там видел такие… подходящие для крепления этого замка — пролепетал я, загораживая собой дыру на дверце. Не по фланцу надо было обчерчивать, а по торцу замка. Да что теперь делать? Ретироваться надо!

— Поздно уже… Закрыт, наверно, магазин… Завтра и сходил бы…

— Да успею ещё… Я быстро… Туда и обратно…

— Беги да быстрее возвращайся, — подкрашивая губы, уступила она моей настойчивости уйти в магазин.

Я торопливо сбежал по лестнице и оглянулся на улице: не гонятся ли за мной? За углом кинотеатра перевёл дух: что теперь будет? Так подвёл Евгению Артемьевну! Наверняка нажалуются за испорченный шифоньер. А что делать? Не возвращаться же с повинной. Со стыда сгореть можно. Больше к Евгении Артемьевне я ни ногой. Прощайте, горячие пирожки. Прощай, душевная бабуся! Доброты твоей мне никогда не забыть.

Зимой, после первой сессии я занял денег у Вовки Глущенко и полетел в родные пенаты.

На «ТУ‑104» до Новосибирска. На электричке до Тогучина. Пешком до Боровлянки.

По дороге, уже перед самой деревней мне встретилась лошадь, запряжённая в сани. В них, закутавшись в тулупы, сидели моя двоюродная сестра Раиса, дочь тётки Лены, и её муж Анатолий Протопопов, деревенский забулдыга с пропитым красным лицом. Как я узнал позже, Раиса ехала в больницу на аборт. Они обрадовались встрече и, желая принять участие в семейной вечеринке по случаю моего приезда, повернули коня обратно.

В тот же вечер, в шумном застолье, когда перевалило за полночь, к нам прибежала соседка Раисы, истошно завопила:

— Рая! В твоём доме дыму полно!

— Как?! Там же маленькие Колька с Наташкой! — суматошно вскинулась Раиса и без шали, без пальто выскочила за порог. Следом за ней побежали все. Но было поздно. Пятилетний мальчишка и двухлетняя девчушка задохнулись в дыму неисправной печки. Детей нашли под кроватью, куда, задыхаясь, спрятались несмышлёныши. Прокопчённые, как головёшки, они лежали с растрёпанными волосёнками в ситцевых рубашёнках, и никак не верилось, что они мертвы. В угарную избу, несмотря на позднее время, набилось полно народу. Мужики молча курили, а бабы голосили. Было жутко.

Раиса не поехала на аборт и родила мальчика. Косвенным виновником случившейся деревенской трагедии стал я. Разминулся бы часом раньше с Раисой, остались бы живы её дети. Но тогда не родился бы другой малыш. Вот как бывает…

Недолгим было моё гостевание в родительском доме в мои первые студенческие каникулы, омрачённые гибелью ребятишек. Я уехал с тяжёлым камнем на сердце.

В зубрёжках конспектов и непроходящих мыслях о куске хлеба насущного проходили будни первого курса университета. И каждый день в них отличался от других какой–нибудь выходкой, неординарным поступком со стороны кого–нибудь из нашей братии, в тесноте населявшей комнату номер 17. Прыганье по койкам и битва подушками среди ночи, бросание ботинками, игра в карты до утра, разбросанные повсюду книги, тетради, немытая посуда, пух и перья на полу, пустые бутылки и огрызки селёдки на столе, посреди которого красовался настоящий человеческий череп, притащенный кем–то из мединститута и приспособленный под пепельницу, всегда полную окурков, табачный дым, хоть топор вешай — обычная обстановка студенческой комнаты номер 17.

Пришлось и мне отличиться. Мы отмечали в кафе «Мечта» день рождения Скандальщика, где я пил водку и вино. От этого «ерша» мне стало дурно в переполненном троллейбусе. На задней площадке, сдавленный толпой со всех сторон, я зажал себе рот, но сдержать приступы рвоты не смог. Вокруг меня сразу стало свободно, и я двинулся к выходу, поливая сидящих длинными струями то направо, то налево — в зависимости от того, куда меня заносило. Цепляясь руками за причёски дам, срывая с них шиньоны, парики и сеточки для волос, шёл я по проходу между сидящими пассажирами. Дикий визг и страшный вой поднялся в троллейбусе. Но вот и остановка. Двери открылись. Продолжая давать длинные смычки, я вышел, двери закрылись, и троллейбус укатил в темноту ночного проспекта Сто лет Владивостоку. Что там в нём было потом — не знаю. Но нетрудно представить…