Геннадий Фиш – Мы вернемся, Суоми! На земле Калевалы (страница 67)
— Тебе придется только ходить взад и вперед и постукивать об пол. Вот и все.
— Товарищи, — говорит Инари своим партизанам, — выходите поодиночке из помещения и идите за батальоном по следам. За околицей остановка, общий сбор.
И все поодиночке выходят из помещения, осторожно, стараясь не шуметь, спускаются с крыльца, отыскивают среди других, прислоненных к стене, свои лыжи. Становятся на них и идут по дороге, идут по широким следам ушедшего батальона и обозов. Последним выбирается Инари. Он ставит на место часового Анти Сипиляйнена и дает ему в руки дубинку. Анти, подражая часовому, ходит, отпечатывая шаги, по коридорчику и постукивает в такт своим шагам дубинкою по полу. Стук получается такой, будто ударяешь об пол прикладом. Только винтовку надо просто опускать на пол, а дубинкой надо стучать.
Вот уже последние партизаны скрываются за поворотом.
Анти все ходит взад и вперед по коридорчику. Он думает о том, что придется возвращаться домой и просить отца, чтобы тот скрыл уход сына из дому к партизанам и его нежданное возвращение.
Не хотелось унижаться перед отцом.
А в это время Инари ведет уже построенный у околицы Легионером свой арьергардный отряд по дороге, по которой прошли все три роты восставших лесорубов Похьяла, прокатились груженые сани обозов Олави, проехала закутанная до глаз краснощекая Хильда.
Господи, как отогнать усталость, подступающую к сердцу, и сон, склеивающий глаза!
И вот Легионер снимает с плеча Инари винтовку и надевает ремень на свое плечо, — Инари устал, ведь он отстоял подряд две смены на этом морозе.
Тяжелые ели протягивают свои мохнатые хвойные, нагруженные белым пухом лапы и, если вовремя не посторониться, колко бьют по лицу.
Каллио берет у Инари его заплечную сумку с едой и сменой белья и навьючивает ее на себя.
Сунила засовывает за пояс топор Инари.
— Иди, Инари, порожняком, у тебя усталый вид.
У Инари не хватает сил протестовать, и он равнодушно идет вперед, сопротивляясь все набегающим приступам сна.
Но странно, почему теперь, стоит только опустить воспаленные веки, перед глазами его встает Хильда?.. Лицо ее, взволнованное и смущенное, нежное и испуганное, совсем такое, какое один раз он видел в раннем детстве своем у матери, когда она нагнулась над ним, лежавшим в тяжелой болезни. Она думала тогда, что он спит, а он запомнил это лицо таким на всю жизнь. И лицо Хильды, когда он провожал ее к железной дороге, было тогда совсем таким же. Как тогда это ему не пришло в голову? Хильда! Вот теперь даже пожелаешь приказать своим ногам — остановитесь, не двигайтесь, они все равно останутся равнодушными к приказанию и будут спокойно, несмотря ни на что, поочередно толкать подъемом ремешок лыжи вперед по наезженной снежной дороге.
Каллио думает:
«Проучили мы этих белогвардейцев, всыпали им по первое число. Теперь недурно бы и пропустить рюмочку, другую».
— А ну, ребята, наддайте ходу, — говорит Легионер, — надо же согреться нам. — И они убыстряют шаги.
Вот у дороги оставлен для них, наверно, обозом ракотулет.
— Молодцы, обо всем подумали!..
Можно на полчаса, на час остановиться у ракотулета, погреть руки и ноги, размотать шейные шарфы, вскипятить кофе и закусить салом, вяленой салакой и некки-лейпа.
Да здравствуют долгожданные и все же неожиданные привалы на лесной дороге!
Трем пленным солдатам захотелось в уборную.
— Уже прошло больше чем два часа, нас должны повести, — сказал один из них.
— Черта с два, часовой там заснул, разве ты не слышишь, он давно шагать перестал.
Тогда, подождав несколько минут, пленные стали стучать в дверь и, не получив ответа, немного даже испугались. Потом они открыли форточку, и один из них, высунув голову наружу, убедился, что караула нет.
Пленные, все еще боясь выстрелов и окриков из-за угла, выставили оконную раму и по очереди поодиночке стали вылезать на улицу.
Ключа в замочной скважине не было. Его, очевидно, взяли партизаны с собой.
По улице к казарме шел с высоко поднятой головой, отчетливо выбивая шаг, поручик Лалука, на нем была новая парадная тужурка с целехонькими погонами.
«Все в порядке, — подумали бывшие пленные, а теперь кадровые рядовые солдаты финляндской армии. — Все в порядке». Один из них побежал в раздевалку отыскивать свои лыжи, но, не найдя там ни одной пары, зашел в один и соседних дворов и, перепугав отца Анти, заглянул в избу.
«Вот пришли за сыном», — подумал старик и молча уставился своими бесцветными голубоватыми глазами на солдата.
— Одолжи, отец, мне пару лыж на день, — попросил солдат.
Старик, обрадованный тем, что он на этот раз может так дешево отделаться, охотно вручил свои лыжи солдату.
Солдат отчетливо, по-военному круто повернулся и, прищелкнув каблуками, пошел на улицу.
На этот раз он пошел не к казарме.
Он пошел по дороге, ведущей на восток, по дороге, по которой сейчас идет арьергард Инари, он хочет уйти вместе с партизанами.
Хвойные лапы бьют Инари по лицу, осыпая мелкий и острый снег, ноги равнодушно, по очереди выдвигаясь, несут его по уже проложенной лыжне; нет, ему не холодно сейчас (двух пальцев ноги он не чувствует); нет, ему не хочется есть (хороший черный кофе и кусок шпика у ракотулета); нет, он даже не устал (так можно идти день, ночь, день, ночь, до бесконечности), ему просто отчаянно хочется спать.
А снег на дороге такой синий, и ветви задевают лицо.
Вперед, товарищи! Вперед! Мы оберегаем тыл непобедимого красного партизанского батальона лесорубов Похьяла.
Молодость всегда молодость, даже после утомительнейшего перехода она требует своего.
Когда арьергард входил в деревню Алла-Курти, уже начинался наигрыш гармоней — готовилась последняя вечеринка на территории Суоми, последняя гулянка на родной земле.
Девушки и молодухи и даже девчонки надевали свои лучшие платья, потуже заплетали свои светлые косы.
Юбки у всех девушек были пестры, на каждой их было много, одна на другой, как капустные листы.
Молодость — она молодость, и совсем отлично, когда девушке не надо кружиться в вальсе, обняв за талию подруженьку, — кавалеров хоть отбавляй.
Или еще лучше — будут сегодня водить хороводы, играть в веселые игры. Столько хороших крепких ребят пришло.
Есть с ними и здешние, ушедшие на заготовки осенью и так неожиданно нагрянувшие до весны. А ведь домашние поджидали их только к лету, когда обмелеют все эти бесчисленные, громко бегущие реки и ручьи и окончится сплав.
— Расположиться на отдых! — отдал распоряжение Инари.
Теперь, когда он добрел до цели, когда переход был совершен, он почувствовал себя окончательно расклеившимся.
— Мой заместитель вместо Унха — Легионер.
Чудесная девушка Хильда, это она указала Инари отличный сеновал.
Накрывшись медвежьими и оленьими шкурами, закопавшись в сено, там можно было превосходно поспать.
Хильда помогла устроиться ему на сеновале.
— Хильда, — сказал он, зарываясь в сено. — Хильда, ты должна быть моей женой.
— Ладно, Инари, — ответила она и поцеловала его в губы. — Ладно, Инари, я об этом думала давно, ты мне снился несколько раз в бараке на заготовках.
— Я очень устал, Хильда, — сказал Инари. — Мне хотелось бы натереть отмороженные пальцы спиртом, может быть, они отойдут. Да ты мне, кажется, тоже снилась.
И Хильда спустилась с сеновала и побежала с кофейной чашечкой доставать денатурат.
В обозе везли большую бочку денатурата, захваченную у аптекаря в Куолаярви.
Как испугался очкастый жирный фармацевт! Он не хотел никого впускать в аптеку, запер на все засовы дверь и выкрикивал в форточку:
— Здесь все казенное, я не имею права никаких лекарств продавать без рецепта!
Пришлось взломать дверь и пригрозить ретивому аптекарю оружием, чтобы он замолчал. Взяли с собой вату, бинты, дюжину флаконов одеколона, мыла и бочонок с денатуратом.
— Пьяницы! — кричал толстый аптекарь. — Пьяницы, вы губите самих себя, его нельзя пить, он ядовит, — посмотрите на череп и кости!
Аптекаря отстранили, а забранное погрузили на сани.
— Это ваше имущество или казенное, господин аптекарь? — вежливо осведомился рыжий возчик.
— Да говорят же вам, что это казенное! — с проблесками надежды в голосе снова закричал аптекарь.
— Вот и отлично, что казенное, тогда нам это не будет стоить ни одной копейки, — улыбнулся рыжебородый и пояснил недоумевающему фармацевту: — За частное имущество мы платим по нормальной цене, казенное берем бесплатно.