Геннадий Борчанинов – Мятежник. Том 2 (страница 40)
Или отказаться и надеяться только на себя, но тогда жаждущая реванша Англия бросит сюда все силы после того, как на континенте установится шаткий мир. И тогда уже у нас не будет ни шанса.
— По рукам, герр капитан-лейтенант, — сказал я, поднимая стакан. — За Республику.
— За Республику, — сказал Канарис, и мы втроём чокнулись и выпили.
Генерал Джон Гренфелл Максвелл пил. Беспробудно, по-скотски, кидаясь табакерками и пресс-папье в денщика и штабных офицеров, которые пытались попасть к нему на приём.
Он пил, только чтобы не чувствовать той горечи и пустоты, которая бывает в момент осознания безвозвратной потери. А Ирландия была потеряна, и во многом благодаря ему. Когда он трезвел — горечь возвращалась, и вместе с похмельем это было невыносимо.
Теперь же все запасы виски кончились, денщик и все остальные наотрез отказывались приносить выпивку, даже под угрозой разжалования. Генералу было худо.
На столе перед ним, в окружении пустых бутылок, лежала телеграмма из Лондона, которую он прочитал уже четырежды. Практически выучил наизусть. Слова в ней были обтекаемые, дипломатичные, про необходимость мирного урегулирования и изменившиеся обстоятельства, что генерала ждут в столице с отчётом, но между строк яснее ясного читалось — ты проиграл. Джон Гренфелл Максвелл с треском проиграл, и теперь Британия вынуждена идти на уступки дикарям-мятежникам, договариваться с теми, кто должен висеть на виселице.
Он, генерал, не знавший поражений, кавалер орденов Бани, Святого Михаила и Святого Георгия, лично получавший награды из рук короля, побит голодранцами с вилами и косами.
Генерал перевёл мутный взор на лежащий на столе револьвер. Долго смотрел на него, вытер мокрые губы тыльной стороной ладони, затем взял револьвер в руку. Впервые за долгое время рука не дрожала.
В пустом кабинете грянул выстрел.
Глава 23
От побережья мы возвращались с подарками. И я не только про фляжку коньяка, подаренную мне Канарисом лично в знак симпатии.
По контрабандистской тропке мы поднимались уже с новенькими винтовками Маузера за спиной. И это было только начало, каждую следующую ночь в укромных бухточках выгружали длинные ящики с оружием и припасами. Рыбацкие шхуны, баркасы, лодки, всё что угодно, подходили к берегу и снабжали нас «маузерами» и «манлихерами», ручными пулемётами, патронами, гранатами, медикаментами и всем прочим необходимым для боевых действий. На одной норвежской шхуне даже пришли четыре горные пушки, в разобранном виде, и я думал, что мы, по сути, воюем сейчас на третьем фронте.
Так оно и было.
Раньше мы придерживались строго одной тактики — налетели, ужалили, растворились на просторах Ирландии. Теперь, когда у нас появился перевес и в живой силе, и в вооружении, мы начали позволять себе гораздо больше.
Первой ласточкой того, что в войне настал перелом, стала атака на гарнизон в Атлоне. Ключ к дороге на запад. Раньше мы и мечтать не могли о том, чтобы взять его, каменные казармы, вышки с пулемётами и толстые стены надёжно защищали прячущихся внутри британцев.
Но теперь у нас были пушки.
Сначала мы перерезали всё сообщение с гарнизоном, телефонную и телеграфную связь, перекопали дороги и подорвали мосты. Британцы внутри засели, как улитки в раковине, уже по привычке, почти даже не огрызаясь. Знали, что на штурм никто не пойдёт.
Пушки стали для них неприятным сюрпризом, мы подогнали их с четырёх сторон и начали методично палить по казарме. Доска перевернулась, роли поменялись. Сначала они пытались отстреливаться из пулемётов, но быстро прекратили, так и не добившись никакого результата. А мы просто ждали и палили из пушек, пока в какой-то момент из окна не выбросили белый флаг, сделанный из пододеяльника.
Мы с Шеймусом сидели на чердаке дома, корректируя огонь, и вид у него был такой довольный, что я и сам невольно расплылся в улыбке. Рука его всё ещё висела на перевязи, но наводить пушку это ему не мешало.
— Глянь-ка, глянь, Майк, оружие складывают! — воскликнул он. — Давно ли мы сами так же под обстрелом сидели, а? Вишь как повернулось…
— Повернулось, — согласился я.
Гарнизон в полторы сотни солдат и офицеров сдался, над казармой подняли ирландский триколор. Тут и там звучали вполне понятные предложения расстрелять мерзавцев, и я отчётливо видел ужас в глазах солдат, таких же молодых пацанов, как и наши бойцы.
— Разоружить, забрать ремни, отправить в Дублин, — распорядился я, стоя на плацу перед казармой, к недовольству многих жаждущих мести.
— А ремни зачем тебе? — тихо спросил Шеймус.
— Увидишь, — сказал я.
Когда колонна пленных, поддерживая форменные брюки руками, поплелась по дороге на восток, Шеймус долго смотрел им вслед и посмеивался.
Отпустил я их не из жалости и человеколюбия, а исходя из банальной математики. Пленных надо кормить и охранять, а мы пока не можем позволить себе ни того, ни другого. Да и другие гарнизоны будут сдаваться куда охотнее, если будут знать, что ИРА не убивает сдавшихся.
И другие гарнизоны сдавались. По всему острову, один за другим. Нет, были и те, кто дрался до конца, кого приходилось выкуривать огнём, но постепенно на острове становилось всё меньше британцев, и были уже целые графства, в которых де факто установилась власть Республики.
И всем этим заправлял я.
Юридически я всё ещё оставался никем, одним из бойцов Ирландских добровольцев. Даже не офицером. Даже не капралом. Главнокомандующим по-прежнему считался Патрик Пирс, я даже и не думал претендовать на это звание, Боже упаси. Но как-то так вышло, что все разрозненные отряды, дравшиеся сами по себе, начали оглядываться именно на меня.
Сначала обращались за советом, за помощью. Потом запрашивали приказов. И вся Ирландская республиканская армия начала меня слушаться, даже не поняв, как это произошло.
И если Пирс был сердцем нашей армии, я — её мозгом, то Коллинз стал нашими глазами и ушами. Каждый день к нам стекались донесения от его агентов, посыльные на велосипедах крутили педали по всему острову, и информации было столько, что наши противники ужаснулись бы, узнав о масштабах нашей осведомлённости. Мы знали, где какой британский патруль пойдёт, у какого офицера какие привычки, кто из местных всё ещё помогает англичанам и продаёт им сведения. Через таких закидывали отборнейшую дезу, превратив предателей в ещё одно наше оружие.
Каждое утро Мик вываливал мне на стол целую пачку донесений. Клочки бумаги, записки на салфетках, пересказы базарных сплетен, перехваченные телеграммы. И из этой мозаики мы собирали общую картину. Вот здесь британцы отошли и ослабили соседний участок, значит, туда мы отправим колонну, вот эту железную дорогу они чинят с упорством обречённого, значит, для них она важна и надо подорвать её ещё в десяти местах.
Я водил карандашом по карте, отдавал приказы, устно, без каких-либо документальных подтверждений, и за сотни миль от нас незнакомые мне люди без разговоров шли в бой. По одному только моему слову. Привыкнуть к этому было трудновато, раньше мне доводилось управлять людьми, но не тысячами и не десятками тысяч. И что удивительно, у меня получалось.
Как только стало известно, что генерал Максвелл застрелился, а Лондон ищет, как снова выйти на лидеров восстания ради переговоров о мире, мы наконец решили сделать то, чего не делали с момента бегства из Дублина. Собрать Военный совет.
Местом встречи стал городок Талламор, с его знаменитыми росами. Впервые за долгое время я увидел всех членов совета разом, и выглядело это одновременно торжественно и печально.
Патрик Пирс, небритый и осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах, выглядел как пророк, увидевший лично, как сбывается его пророчество. Том Кларк постарел лет на десять, но злость и ненависть словно придавали ему сил, и он держался гордо и уверенно. Джеймс Коннолли, с костылём в руке, Макдона, заматеревший и возмужавший. Оуэн Макнил, который не верил в наш успех, а теперь сама жизнь переубедила его.
Дожили до этого момента, правда, не все. Макдермотт пропал без вести во время отхода из Дублина, Кент погиб вместе со всей своей ротой, чтобы дать нам шанс уйти. Планкетт умер от болезни, не перенеся тяжёлых условий партизанской жизни, но зато умер свободным, зная, что его мечта исполнится.
Встретились, обнялись, расположились в ратуше Талламора, над которой теперь развевался ирландский триколор.
Начали с хорошего. Я доложил о том, что сообщил Канарис, о признании нашей независимости, об успешных операциях. О том, что британцев нужно лишь немного дожать, и всё посыпется. Остальные слушали и улыбались. После сотен лет сплошных поражений, после нескольких попыток сбросить английское ярмо мы наконец побеждали.
Остальные тоже доложили по очереди о собственных успехах. Я знал обо всём этом из донесений Коллинза, но сухие донесения никогда не сравнятся с живым рассказом участника событий.
Когда Макдона рассказывал, как его отряд заставил сложить оружие втрое превосходящие силы англичан, Кларк вдруг отвернулся к окну, и я заметил, как блеснула влага на его глазах. Он молчал, но я понял всё без слов. Дело, на которое он положил всю жизнь, наконец перестало быть безнадёжным. Я смотрел на него и думал, впервые за долгое время, что всё это кровопролитие и грязь, пожалуй, были не зря.