Геннадий Борчанинов – Капралъ (страница 22)

— Вася… — тихо произнёс сержант. — Мы в чужой земле стоим. У тебя тут книга, писанная чужими буквами. В книге числа. Рисунки. Названия. Сам мне скажи, как это называется.

Он давал мне возможность произнести это самому, потому что если это скажет он, дороги назад уже не будет.

— Шпионаж, господин сержант, — севшим голосом произнёс я.

— Вот. Но ты же не шпион, Гусев?

— Никак нет, господин сержант. Дозвольте объясниться, — сказал я.

— Уж потрудитесь, капрал, — сказал Белов, протягивая мне книгу, но не выпуская из рук.

Из всего, что было в книге, безопасной была только треть от силы, всё остальное стоило даже больше, чем пойманный шпион. Шпиона сначала судят, а потом вешают, а за то, что в книге записано, просто убьют без суда и следствия, особо не разбираясь.

Я открыл книгу на середине, на ротных страницах.

— Вот, извольте. Февраль, десятое число, восемь пар портянок, из них две пары негодных, списать на ветошь. Ремень поясной лопнул один, у Ерёмы, починен ремнём с негодной сумы. Кремней роздано три десятка, осталось восемь, — водя пальцем по строчкам, прочитал я.

Белов промолчал.

— Хотите, проверить можем при вас, — сказал я. — Возьмите да и сосчитайте кремни.

Он кивнул писарю. Кремни пересчитали, всё сошлось.

— Давай дальше, — сказал сержант.

— Февраль, двенадцатое, мыза под Браунсбергом, хозяин Бернштейн, взято сена шесть охапок, возок дров, съестного не брали, расписок не дадено, — продолжил я.

— А это тебе зачем? — спросил он.

— Затем, что весной этот Бернштейн пойдёт в комиссию и напишет, что мы у него на постое были, взяли два десятка гусей, свинью и дочь обрюхатили, и спросят за это с роты, — сказал я. — И весной никто уже ничего не упомнит. А бумага помнит.

Он полистал ещё немного.

— Почему латынью? — спросил он наконец.

— Мне так быстрее, — пожал я плечами. — Ну и если кто чужой заглянет, так не поймёт ничего.

— Гаврилюк тоже книжку вёл, — сказал он.

— Он для себя вёл. А я на капральство своё, — ответил я.

Белов стоял и смотрел мне в лицо. На его лице отражалась напряжённая работа мысли.

— Ну ладно. А тут, в начале, что? — перелистнул он страницы.

— Кёнигсберг, — честно признался я. — Магазины, подводы, цены. Ерунда.

— Ерунда? — нахмурился Белов.

— Так точно. Ерунда, — сказал я. — Там сходится всё, до последней цифири, всё по контрактам.

Между прочим, чистейшая правда.

— Про Кёнигсберг вырывай. Сожжёшь сейчас, при мне, — сказал он и протянул мне гроссбух.

Пришлось подчиниться. Тридцать с лишним листов, три месяца работы, всё псу под хвост. Цены, фамилии, курсы. Информация важная, но ничего не доказывающая.

Мы прошли с сержантом в караулку, и я сунул листы в растопленную печь, и Белов смотрел, как они исчезают в пламени.

Я тоже смотрел, чувствуя только сожаление.

— Теперь слушай сюда, — сказал Белов. — Книгу оставь. Записывать будешь не на капральство, а на всю роту, понял?

— Так точно… — сказал я.

— Мне показывать будешь, каждую неделю, — добавил он. — И ещё. Запомни. Я книгу видел и никуда не понёс. Если кто другой увидит — я её тоже видел. Понял?

— Так точно, господин сержант, — ответил я.

Он не делал мне одолжения, он привязывал меня к себе. На короткий поводок.

— Пошли, капрал… — сказал он. — А, и ещё одно. У малого твоего башмаки не те, что в описи. Разберись. До среды время даю.

Как оказалось, он имел в виду Филимона.

Башмаки у него вместо тех, что выдал каптенармус, оказались какие-то старые, чуть ли не петровских времён, просящие каши. Он сначала врал и увиливал, но потом я приказал говорить, как есть.

В капральстве играли в кости. Ерёма, Федот, Никифор. Делать долгими зимними вечерами совершенно нечего, и все молодые подсаживались к ним по очереди. Филимона после того случая в карауле избегали, почти с ним не разговаривали, а вот старики продолжали относиться как прежде, так что он сел играть со стариками, и продул подчистую месячное жалованье.

Дальше всё пошло по накатанному. Занял, чтобы отыграться, продул снова, занял ещё, уже под отработку. Вскоре он делал всю работу для артели, чистил фузеи, латал обмундирование и носил воду, но по-прежнему оставался должен, потому что долг рос быстрее, чем он его отрабатывал.

А потом он начал продавать маркитантам то, до чего мог дотянуться, и, к счастью, начал со своих же башмаков, а не с краденых вещей.

— Ну и хера ли ты молчал, дуралей? — спросил я Филимона, когда выслушал всю историю целиком.

Он поднял на меня взгляд и вжал голову в плечи.

— Дык… Вы же тоже на меня… За тот случай…

Нет, в смерти Климова я его ни разу не обвинил. Даже за глаза. Парень делал своё дело, стоял в карауле, обязанности знал крепко, и оружие применил в точности как положено. Но всем этого не объяснишь, а то, что я относился холодно к нему, он принял за то, что я присоединился к бойкоту. А я ко всем относился холодно. Одинаково.

С того момента, как он выстрелил, в роте с ним почти не разговаривали, все, кроме Федота и Ерёмы. Эти даже за руку здоровались и к костру звали, да только за это нужно было садиться с ними играть.

Капральство я собрал после вечерней поверки, в пустом амбаре, подальше от лишних ушей.

— Игральные кости сдать, — приказал я. — Всех касается.

Солдаты переглянулись. Так было не принято. Но, чуть погодя, всё-таки подчинились.

— Ты чего это, господин капрал? — хмыкнул Ерёма, протягивая мне вытертые до блеска игральные кости.

— Ничего, — сказал я.

— Долг — это святое, капрал, — хмыкнул он, покосившись на Филимона.

— Да кто же спорит. Сколько должен-то? — спросил я.

— Семь рублёв. С полтиной, — ответил Ерёма.

— А в первый вечер сколько проиграл? — спросил я.

— Ну два рубля, — пожал плечами он.

— Допустим, — кивнул я. — Два рубля. Остальное, рост на рост, проценты. Жалованья ему идёт как раз рублей семь за год, на руки едва ли половина доходит. Значит, чтобы тебе долг отдать, надо ему служить два года и не есть ничего.

— А мне-то какое дело, — фыркнул Ерёма.

— Ты, Ерёма, его в холопы взял, — сказал я. — Такого я в капральстве не потерплю.

Ерёма побагровел, сжал кулаки.

— Он даже башмаки свои продал, — поморщился я. — Казённая, между прочим, вещь. На смотру её нет. Спросят с кого? С меня спросят. А я с вас спрошу, потому что не углядели.

Все молчали, потупив взор.

— А по артикулу играть на деньги и вовсе запрещено, — сказал я. — Про это все в курсе?

— Так ты и сам играл, — сказал Ерёма.