Геннадий Борчанинов – Капралъ (страница 14)

Обратно добрались быстрее, благо, шли по утоптанной дороге, не по целине, торопились поскорее к тёплым избам и долгожданному обеду.

Побег Захарке простили. А вот утерю казённой треуголки, порчу имущества и нерадение в службе — нет. К тому же мальчишка обморозил ноги, пока шатался туда-сюда по округе, и к строевой службе, как сказал Карл Францевич, пока не годился.

Само собой, о происшествии быстро узнал весь полк, до последнего нестроевого. Долго судачили и пересказывали слухи, но в целом среди солдат мнение совпадало — правильно, что повинился и вернулся, не то всё равно поймали бы и запороли до смерти. Это значило, что наша ложь пока работает.

— Правильно, что мальчишку пожалели, — сказал мне Иваныч, когда я заглянул к нему в цейхгауз попить чаю и поболтать. — Хоть и дурак, а всё равно, живая душа…

Он не один был такой проницательный, Климов тоже всё понял.

— Гладко у тебя вышло, Вася, — сказал он на следующий день, разбирая ротные бумаги. — Даже слишком гладко. Сам вышел, повинился, аккурат когда вся рота подошла.

— Вы же сами подсказали, Гаврила Игнатьич, — сказал я.

— Я тебе указ пересказал, — строго сказал фельдфебель. — А как ты его применил, уже дело твоё. Мне про то знать не надобно, да только среди офицеров тоже дураков нет.

Я бы с таким утверждением поспорил, но решил, что в этот раз лучше промолчать.

Капитан Далевский вызвал меня к себе дня через два, под самый вечер, когда рота уже отужинала. Он сидел без парика, в одном камзоле с белыми нарукавниками и переписывал набело какой-то документ. На одном краю стола стояла чернильница, на другом лежала стопка уже исписанных листов. Выглядел он скорее уставшим, чем грозным.

— Ваше благородие, капрал Гусев по вашему приказанию прибыл, — доложился я.

— Заходи, капрал, — сказал он. — Твой рапорт я уже в полк отправил.

Он что-то старательно выводил на бумаге, но прочитать его почерк вверх тормашками я не мог. Просто стоял и ждал, когда он перейдёт к сути дела.

— Только вот смотри, капрал, — продолжил он, обмакивая перо в чернильницу. — Мыза, где беглеца нашли, от дороги в двух верстах стоит. Человек, который сдаваться идёт, в соломе не прячется. Он по дороге идёт, открыто. А вы с ним где встретились?

— Там и встретились, ваше благородие, — сказал я.

— Как он на той мызе оказался, ежели он, по твоим словам, обратно в полк шёл? — хмыкнул Далевский. — Заблудился, назад поворачивая?

— Заблудился, ваше благородие, — сказал я.

Далевский поднял на меня укоризненный взгляд.

— Капрал, если ещё раз надумаете мне соврать, придумайте, ради Бога, что-нибудь более правдоподобное, — ровным голосом сказал он. — Просто из уважения ко мне.

— Виноват, ваше благородие, — сказал я.

— Виноват, — согласился капитан. — Вот здесь подпиши. За себя и за бойцов своих, что с тобой были, свидетельство. Что рядовой Фомин добровольно явился. За бойцов крест поставь, они грамоты не знают, а ты знаешь, с тебя и спрос.

Я взял перо. Рука не дрожала, и я поставил три крестика, а под ними — размашистую красивую подпись, точно как в моём паспорте. Далевский уважительно хмыкнул, глядя на подпись, но ничего больше не сказал.

— Ваше благородие… А вы-то зачем это делаете? — спросил я.

Он посмотрел на меня так, будто я сморозил совершенную глупость.

— Затем, что дело уйдёт в полк. Спрашивать будут не с рекрута и не с капрала, в полку спросят, отчего это у капитана Далевского рекруты бегут в первый же месяц службы, — сказал он. — Потом спросят, чего это капрал не усмотрел, а фельдфебель не доложил. И мы до весны будем писать объяснения, а не учить роту стрелять. Ступайте, Гусев.

Я вышел на крыльцо, вдохнул морозного воздуха и подумал, что хуже было бы, если бы Далевский мне поверил. Вот и всё, никакого суда, никакого разоблачения. Просто человек, прекрасно знающий, что я лгу, подшил мою ложь к делу, потому что так удобнее для всех.

А вот поручик Ефимов столь проницательным не был, он просто чуял, что тут что-то не так, как животное. Пить стал он ещё больше прежнего, даже не посещая корчму, а просто посылая туда солдат, чтобы принесли ещё водки. В долг, разумеется.

После истории с побегом он вообще как с цепи сорвался, будто вся рота лично перед ним провинилась. И пусть он на разводах появлялся через раз, но если появлялся, то непременно искал, до чего докопаться, и обязательно находил.

— Гусев! Почему у тебя солдат расхристанный стоит? Почему ремень болтается⁈ — он подошёл на разводе к Тарасу и ткнул того кулаком в живот.

Ремень у него затянут был как надо, я сам проверял с утра. Но спорить с Ефимовым бесполезно, всё равно что спорить с погодой или диктором на радио.

— Виноват, ваше благородие, исправим, — отвечал я.

— Виноват он… Никакого порядка в роте нет, куда это годно… — ворчал похмельный офицер. — Это что за чучело стоит? Ба, да это же наш беглый! Как тебя там…

— Рядовой Фомин, ваше благородие, — выдавил Захар.

— Фомин… — прогудел поручик, подходя к нему вплотную. — Сам, значит, вернулся? С повинной?

Захарка стоял, чуть дыша, глядя прямо перед собой.

— Совесть проснулась, значит, совесть заела… — продолжал Ефимов. — В соломе нашёл, совесть-то?

— Никак нет, ваше благородие! — гаркнул Захарка.

— Никак нет… — передразнил Ефимов. — А отвечает складно. У тебя, Гусев, выучился?

— Так точно, ваше благородие, — спокойно ответил я. — Устав унтер-офицеру велит рекрутов учить.

Ефимов посмотрел на меня долгим мутным взглядом, на глубине которого плескалась злоба. Он был как собака, которая чует кровь где-то рядом, но не может дотянуться и отыскать, и от того бесился. Отыгрывался на подчинённых, на самых молодых и беззащитных. Тарасу влепил зуботычину за грязные штиблеты, Власу — за то, что тот был выше его на голову. Стариков не трогал и даже побаивался, только зыркал исподлобья, а вот на рекрутах отрывался.

Подпоручик Клеркер, стоявший рядом, только морщился и молчал. Характер у него был тихий, не боевой, и угомонить старшего по званию он не умел. Однако под Гросс-Егерсдорфом он дрался вместе с ротой, пока Ефимов торчал где-то в обозе, и офицером он был несравненно лучшим, чем поручик.

А с Захаркой нужно было что-то делать.

К строевой службе он пока не годился, Карл Францевич, осмотрев его ноги, поцокал языком и сказал, что пальцы-то на месте останутся, но вот месяц-другой парню лучше бы в башмаках не ходить и строевой подготовкой не заниматься. Стало быть, из строя Захарка выпал. А солдат вне строя, ничем не занятый, это бомба с прикрученным фитилём, готовое бедствие.

Так что я решил сделать, как мне казалось, умно.

Позвал вечером Федота и Ерёму на разговор, на двор, подальше от лишних ушей. Пришли оба, не торопясь, вразвалочку, всем видом показывая, что идут не по приказу, а по собственной воле.

— Федот, Ерёма, — сказал я. — Есть дело. Захарка ваш, из вашей артели. Возьмитесь за него. Человека из него сделайте.

— Это как? — не понял Федот.

— Да как и остальных, — пожал я плечами. — Ты не первый год служишь, знаешь. Чтобы он до весны понял, как это, в солдатах служить.

Федот пожевал губами задумчиво и покачал головой.

— Не, не возьмусь, — сказал он.

— Это ещё почему? — не понял я.

— Мороки много, а толку не будет, — сказал он. — Захарка у тебя в любимчиках же. Мы его поучим, а ты опять заступаться придёшь, не так, мол, учите. И выйдет, что мы дураки, а ты добрый весь. Не первый год живём.

Я помолчал. Вот тут он угадал верно. Я вообще не собирался заводить себе никаких любимчиков, наоборот, хотел ко всем относиться одинаково, по справедливости, но в отношении Захара чувствовал некую ответственность. Раз уж взялся опекать — придётся опекать, покуда малец не оперится хоть немного. Иначе сломается. Даже зиму не переживёт.

— Не приду, — сказал я.

— Слово? — спросил Ерёма.

Лучше было бы слово не давать. Но я иногда бываю чересчур уверен в себе.

— Слово, — кивнул я. — А ты послушай меня, Ерёма. В рапорте про то, почему мальчишка сбежал, про тебя ни слова нет. Далевский не спрашивал, я не сказал.

Ерёма нахмурился.

— Попрекать теперь будешь? — хмыкнул он.

— Не буду. Ты меня хулил при всём капральстве, я тебя не сдал. Ты мальчишку бил, и я тебя опять не сдал, — сказал я. — Дважды не сдал, Ерёма. Мне надо, чтобы из него солдат вышел до весны. Вот теперь бери и делай.

Федот молча поглядывал то на меня, то на него.

— Ладно. Сделаю, — спокойно сказал Ерёма, и эта готовность мне не понравилась. — Только ты сам просил, не забывай.

Три дня всё шло хорошо. Захарка носил воду, колол дрова, топил печки, чистил котлы, бегал по мелким поручениям. Артель на него покрикивала, но без злобы, как на меня когда-то покрикивал Иваныч. Я даже успел порадоваться, что придумал верно.

А на четвёртый день Захарка вышел к утреннему осмотру с разбитой губой.

Утренний осмотр проводил я с дотошностью естествоиспытателя, так что скрыть не получилось, хотя Захарка старался. Я осматривал каждого, то и дело озвучивая замечания, которые многим казались придирками. Побриться, начистить обувь, подтянуть ремень и так далее, в точности, как это делал Иваныч.