Геннадий Башунов – ТРОЕ ОТВЕРГНУТЫХ (страница 29)
Вот такая хронология событий. Вот такие жалкие крупицы знаний.
Конечно, о некоторых местах и некоторых битвах Велион знал куда больше — он находил кое-какие документы и записки. Но знание того, что в Илленсию «для устранения беспорядков» были отправлены два легиона гвардии, расквартированной под Гильсом, не добавляло общей картине полноты, лишь увеличивало количество разрозненных подробностей. Возможно, когда-то ему удастся собрать их в единую картину. Но… каждый могильник может стать последним, и Бергатт ближе всех мёртвых городов за этот год к тому, чтобы отправить Велиона на ту сторону Туманных Гор.
Могильщик усмехнулся. Да. Теперь кое-что прояснилось в его мотивах. Вот так иногда совершаешь какой-то поступок, понимая, что он правильный, а почему он правильный понимаешь куда позже.
Ему нужен этот Друг. Колдун видел всё своими глазами. Возможно, его удастся разговорить, и тогда Велион узнает о войне и её причинах чуточку больше.
— Велион? Велион, это ты?
Хасл мямлил, усевшись на землю и растирая глаза кулаками.
— Если бы я был неизвестным убийцей, способным наводить морок, думаешь, я бы сказал правду?
— Кто знает? — пожал плечами охотник. — Может, сказал бы, потому что тебе хочется меня помучить? У тебя есть еда?
Велион молча толкнул ногой рюкзак.
Пора отвлечься от событий, произошедших семьдесят два года назад, и заняться куда более насущными проблемами.
В первую очередь им нужно выжить, а это в создавшихся условиях уже нетривиальная задача.
— Твой Друг, он мстительный? — спросил могильщик.
— Да он вообще больной, мать его, — пробурчал Хасл с набитым ртом. — Как я этого раньше не понимал?
— Я спрашиваю, будет ли он мстить за то, что ты заехал ему камнем по роже?
— Конечно. Он меня на куски порежет. Когда отведёт к себе в Башню, конечно. Другим людям он скажет, что простил меня, не смотря на все совершённые мной прегрешения.
Велион вздохнул.
— Думаю, он объявит на нас охоту.
— Конечно, — хмыкнул Хасл. — И я знаю людей, которые с радостью её начнут.
— Оружие у тебя какое-то есть?
— Нет, у меня всё забрали. Мне нужно достать лук, и тогда я смогу убить любого.
— Если этот любой не увидит тебя первым, — сухо возразил могильщик. В голосе парня было слишком много хвастовства. — Тогда умрёшь ты. И луком плохо драться в рукопашной, а бросать всегда жалко. Вот. — Он вытащил из рюкзака косарь Хасла. — Умеешь обращаться?
— Дерусь я тоже неплохо, — сказал охотник, но уже менее самоуверенным тоном. — И вообще, нужно убить только Друга и его подручного. Остальные ничего плохого не сделали. И не сделают, когда Урмеру не станет.
— Даже те, кто с радостью ввяжутся в охоту на тебя?
Хасл сморщился и угрюмо поглядел на свои ладони.
— Это уже моё личное дело. Если погибнет Друг, мне никто и слова против сказать не сможет.
— Ладно. — Велион поднялся и закинул за спину рюкзак. — Выходим из тумана как можно ближе к Бергатту — так больше шансов, что мы окажемся в могильнике, не встретившись ни с кем из тех, кого убивать не нужно.
***
Шемех как обычно прятался. Сильгия уже привыкла к этому. Она и сама не хотела бы показывать своё лицо никому, но стесняться не было никакого смысла — любой, кто увидит её, умрёт.
Из густых клубов тумана, пошатываясь, вышла кошка. Её ободранная шкурка сочилась кровавым гноем, один глаз отсутствовал, а второй вылез из орбиты и болтался на уровне нижней челюсти, но несчастное животное по-прежнему жило. Если это вообще можно считать жизнью.
Сильгия выдавила в горло еду из бурдюка и быстро проглотила, закрыв рот ладонью, чтобы не полилось обратно.
— Мяу, — сказала кошка.
«Я знаю. Я тоже устала. Я просто хочу это закончить».
— Мяу? — спросила кошка, буквально валясь на бок.
«Ещё не знаю. Я видела чужака. Не того, которого убила, а другого. В нём есть сила, но очень странная».
— Мяу.
«Да, и эти жуткие перчатки. Но я почувствовала в них только пустоту».
Кошка задёргалась, изрыгая из пасти куски плоти, и замерла после приступа, свесив кроваво-красный язык набок. Сильгия думала, что бедная скотина сдохла, но после долгой паузы кошка прохрипела:
— Мяу.
«Да, кому-то придётся убить его. Я не знаю смогу ли, он так долго обо мне заботился».
— Мяу…
«Мы все умрём. Я жду этого уже так долго. Неужели ты ещё хочешь жить?»
— Мяу.
«Вот и я думаю, что нет. Мы зря пережили тот день».
Сильгия поднялась. Несколько бурых комков всё же выпали из её рта на куртку, и она смахнула их своей несоразмерной восьмипалой правой ладонью. Своих пальцев у неё было только два с половиной — безымянный, мизинец и половина среднего. Когда-то они были тонкими и изящными, а сейчас скорее напоминали иссохшие жёлтые ветки. Остальные пять, толстые и коричневые, так же как и часть кисти принадлежали какому-то мужчине из тех, что иногда приводил Урмеру. Какому точно — слишком тяжело вспомнить.
— Мяу? — просипела кошка.
«Мне нужно достать ещё еды. И я хочу посмотреть на чужака поближе».
— Мяу.
«Да, тот парнишка тоже очень любопытный. Я хочу вырезать ему печень».
По телу кошки прошла предсмертная судорога. Сильгия отвернулась от животного, рассчитывая на то, что разговор окончен. Но тут кто-то схватил её за плечо.
Это Шемех. То, что от него осталось. Ссохшееся тело изгибалось как натянутый лук, по лицу стелились глубокие морщины. Он слабо улыбнулся и отступил, словно красуясь. Одежды на нём не было, и Сильгия увидела шрамы, опускающиеся от пупка к паху.
— Они прижигали меня раскалённым ножом, а потом отрезали мне яйца, да, — сказал Шемех слабым голосом, смотрел он при этом в сторону. — А в задницу всадили кол с перекладиной, чтобы я мучился подольше. Помню, пахло плохо прожаренным стейком и говном. Но тогда-то я и дал им всем просраться. — Старик то ли хохотнул, то ли всплакнул. — Они все должны умереть, и я рад, что ты меня понимаешь. Сначала они, потом мы. Но ко мне приходила та, которая когда-то дала мне волю к жизни. Женщина с головой кошки. Она просила не убивать могильщика.
«Плевать я на неё хотела. И ты тоже должен наплевать».
Шемех издал грустный смешок.
— Знаю. Я смертник, ты смертница. Если умрёте вы с Урмеру, я наконец-то решусь убить себя. Но… если этот человек выживет… — Он поднял глаза, и Сильгия увидела в них бесконечную ненависть и жажду отмщения. — Они убьют больше, куда больше, чем неполные две сотни. Они смогут убить их всех. Понимаешь меня?
«Мне нет до этого дела. Главное, чтобы умерли мы».
— Сначала они, потом мы, — повторил Шемех, — но по возможности я хочу забрать с собой как можно больше людей. За то, что они сделали со мной.
«Те, кто сделал это с тобой, уже давно мертвы».
— И что? — пожал плечами Шемех и, подобрав кошку, ушёл. Сильгия услышала, как он чавкает.
«Ничего», — ответила она ему в спину, но он уже не слушал.
Действительно, какая ей разница? Пусть умрут все. Но только если это не займёт много времени. Боль во всем теле и, особенно, в шее, желудке, лице и правой руке нарастала, сводя её с ума.
Неожиданно, Сильгия вспомнила, как однажды вышла погулять из Башни и заблудилась в Бергатте. Это было спустя пятнадцать лет после войны. Тогда, через пять или шесть дней, она вышла к этим людям. Боль страшно докучала ей, но в те годы она ещё могла сохранять рассудок и светлую память даже в такие моменты. Она вспомнила, как Урмеру с хохотом прижигал Знаком — не старым, семиконечным, а новым, который он взял неизвестно где — тела этих людей и резал им лица. Тогда Сильгия пожалела их, но убить смогла только пятерых. А один воткнул ей в живот копьё, и если бы не Урмеру, она умерла бы. Зачем она позвала тогда его? Почему не бросилась в одну из охранных ловушек? Почему не воткнула нож себе в сердце? Она могла покончить с собой в любой момент, вы время любой вылазки за пределы башни. И не нужно лгать, что подобные мысли ей не приходили, нет, она думала о самоубийстве каждый раз. Почему же тогда жила дальше?
Сильгия знала ответ.
Потому что в ней тогда ещё жила надежда. Спустя ещё несколько лет надежда умерла, но она не могла предать Урмеру, тратившего столько времени, чтобы вылечить её. Сделать из калеки ещё более уродливого калеку, но способного нормально питаться, переставшего испытывать муки в каждый миг своего существования. Сейчас магички всё-таки решилась на предательство, только бы остановить свои мучения.
Но он обезумел, стал одержимым. Кому они нужны? Что будет, даже если он вылечит её? Они давно старики, обезумевшие развалюхи. Никто и никогда не примет их, сколько бы Урмеру не говорил, что их орден сохранился и кто-то из их друзей ещё жив. Наверное, сейчас они превратились в практически таких же безумных тварей.
Их отвергли тогда, оставили здесь, отвергнут и сейчас. Шемеха за то, что он хотел убить каждого человека в этом проклятом мире. Урмеру за то, что собирался сделать из людей послушных рабов. Её потому что она захотела остаться с ними. И сейчас они стали ещё хуже. Самое большее, что для них могут сделать — это убить из жалости. Для Сильгии — точно, ведь это назвали лучшим исходом для неё ещё тогда.