Геннадий Ананьев – Приказано молчать (страница 40)

– Ну, началось, – недовольно проворчал Ерохин, надевая ватник и валенки. – Взбесились бесы, чтобы нам служба медом не казалась. – А подумал иное: «Нет худа без добра. Случится что с линией, мы тут. И Дерябину еще один урок». Приказал строго:

– Вставайте! Илларионыч, топи плиту и готовь завтрак, а мы с Сергеем Аксентичем прозвоним линию. В отряд доложим.

Жаковцев откинул одеяло, спрыгнул на пол и начал резво одеваться, словно спал не четыре часа после трудного дня, а выспался вволю. Дерябин же поднимался с трудом. Руки и ноги непослушны, как чужие, в голове неприятный шум, а веки – свинцовые.

Прапорщик же был безжалостен:

– Не в детсадик мама будит. Поспешай, Сергей Аксентич. Линия нас ждет.

«Нарочно он, что ли? – вяло думал Дерябин. – Можно же еще поспать немного. Вот так сразу и порвет провода? А если бы нас не было здесь?»

Прапорщик же, будто угадывая мысли солдата, все настойчивей торопил:

– Ты можешь, аника-воин, попроворней? Порвать, вдруг и не порвет, но чем черт не шутит…

Ветер как будто поджидал связистов. Только они захлопнули за собой дверь, он принялся рвать их за полы полушубков, швырять снегом в лицо, наталкивать его за воротник, в рукава, под ушанку – снег неприятио холодил тело, но избавиться от этого было невозможно. Приходилось мириться и идти навстречу снежному хаосу.

Вот и первый столб. Дерябин остановился возле него и посмотрел вверх. Ни проводов, ни даже изоляторов не различить в этой круговерти. А прапорщик подает концы от телефонного аппарата и приказывает:

– Цепляй.

Делать нечего, придется лезть. Пусть ветер старается оторвать от столба, набивает за ворот пригоршни снега.

Вот взялся за изолятор, обкрутил мягкую медь вокруг проводов, крикнул вниз:

– Готово!

Завяз голос в густом снежном вихре, едва-едва пробился к Ерохину. Прапорщик сразу же прижал трубку к уху, обрадовался: живет линия. Но о чем идет разговор на линии, не успел уловить – хлестнул ветер покрепче по тонкому кабелю и порвал его.

– Ишь, расхулиганился! – обругал Ерохин ветер, словно тот мог устыдиться. – Лезь вот теперь на столб по твоей милости! – Потом крикнул Дерябину: – Подожди, не спускайся!

Дерябин вновь укрепил понадежней когти, обхватил руками столб, подставил ветру спину, а сам думал: «Долго ли торчать здесь? Насквозь продувает. Все никак не угомонится прапорщик. Цела же связь», – и смотрел, как Ерохин поднимается по столбу.

– Ну-ка, подсоби. За ворот держи, – приказал Ерохин Дерябину и, закрепив провода от телефона к линии и устроившись поудобней, заключил: – Вот и ничего теперь будет.

Прошло несколько минут, а прапорщик все слушал разговор на линии. Вроде и не холодно ему. Дерябина же начало охватывать отчаяние – ему казалось, что даже сердце замерзает. Солдат понимал, что, возможно, на линии серьезный разговор, и прапорщик ждет, когда он окончится, а тогда доложит о себе, но все же не выдержал, спросил:

– Долго здесь торчать?

Ерохин молча протянул трубку солдату. Дерябин взял ее без всякого желания, но как только услышал, о чем идет разговор, плотней прижал трубку к уху. За скупыми словами доклада, которые текут по проводам в округ, Дерябин увидел летящие сквозь снежный хаос вертолеты (он не предполагал, что в долине сейчас солнечно), торопливо разгрызают гусеницами снежные заносы бронетранспортеры, мнут сугробы колесами ЗИЛы и «газики», спешат конники, напрямик, по целине – солдат понял, что границу перешла группа вооруженных нарушителей, что в долине пограничники, рискуя жизнью, блокируют банду, и скоро там грянет бой, но, к своему удивлению, не позавидовал тем, кто держит в руках автомат или слился с пулеметом, а подумал с удовлетворением: «Как вовремя линию исправили».

Знал бы эти мысли прапорщик, возликовал бы. Но он и так был доволен тем, как посерьезнело лицо солдата, стало сосредоточенным. Он хотел было спросить: «Ну что? Зря торчим здесь?» – но снизу донесся растворенный пургой голос Жаковцева:

– Слезайте. Я уже позавтракал. Готов сменить вас.

У Дерябина, спустившегося со столба позже Ерохина, подкосились ноги, и он тяжело опустился в снег рядом со столбам. Без помощи Ерохина подняться не смог. Идти сам не смог. Так и шли они, обнявшись, до самого домика. Потом Ерохин помог солдату раздеться и налил ему из чайника кружку крутого чая.

– Обогревайся, давай. Ишь, дрожишь, как лист осиновый.

Отхлебнув несколько глотков, Дерябин осовел, размяк, но пытаясь скрыть свое состояние, спросил как мог бодрее:

– Пока пурга, здесь будем, да, товарищ прапорщик?

– Понял, значит. Тогда хорошо. Только тебе за плитой следить придется. Не гож ты на линию. Мы с Илларионычем вдвоем управимся.

– Нет, товарищ прапорщик, – упрямо проговорил Дерябин. – Я тоже смогу…

– Ишь, ты? – словно удивился, словно не ждал этих упрямых слов Ерохин. – Значит, хочешь себя пересилить? Похвально, Аксентич. Похвально.

Круг почета

Застава, на которую я собирался поехать, стояла в центре довольно широкой высокогорной долины, на берегу речки с символическим названием – Токты – по-русски, это место для остановок и привалов. Название такое дали, видно, купцы, водившие здесь караваны верблюдов с парчой, шелком и опиумом. Долина действительно была хорошим местом для отдыха: в рост человека травы, холодная чистая вода, деревья на берегу речки – это был уютный уголок, окруженный хмурыми, скалистыми горами, снег на вершинах которых не таял даже летом. По старой караванной тропе, немного расширив ее, и сейчас доставляют на заставу людей и грузы. До Куш-давана – Орлиного перевала – машинами, а оттуда лошадьми; но иногда, если горы не были закрыты грозовыми тучами или туманом, – на заставу летал самолет или вертолет.

Поездка намечалась на завтра, а перевал для самолета был закрыт. Значит, – на машинах. Я уже рисовал в своем воображении пыльную стокилометровую дорогу по утомительно однообразной степи, представлял, как шофер, когда подъедем к горам, выйдет из машины, постучит носком сапога по скатам, откроет капот и внимательно осмотрит мотор, потом мы будем медленно подниматься все выше и выше по узкой дороге; с одной стороны будут нависать гранитные скалы, с другой – зиять пропасти. Потом шофер останется ночевать в избушке, окутанной туманом, а мы сядем в сырые, холодные седла и осторожно, тихим шагом, ни на минуту не ослабляя поводьев, чтобы не споткнулась лошадь, станем спускаться по узкой тропе вниз. Я даже заранее чувствовал ту усталость, которая будет в конце пути, полное безразличие к окружающему и только одно желание: «Спать, спать, спать».

Едва начало светать, меня разбудил телефонный звонок.

– Куш-даван чистый, – сообщил мне дежурный по отряду. – Синоптики предсказывают хорошую погоду дня на три. Через сорок минут на заставу летит самолет.

К аэродрому я подъезжал перед восходом солнца. Восток розовел узкой полоской облаков, и на их фоне чернели вертолеты, похожие на большущих головастиков, у которых уже начали расти лапы, но еще не отпал хвост. Самолет стоял на взлетной дорожке.

Встретил меня командир экипажа майор Ивченко. Широкоплечий, кряжистый мужчина с черной, коротко подстриженной бородой; взгляд его черных глаз был пронизывающим, неприятным, и, казалось, он был сильно на что-то рассержен.

– Считайте, вам повезло. Долетим за два часа, – сказал майор Ивченко.

Голос его был тоже сердитым.

Самолет набирал высоту, а я смотрел через иллюмитор на розовую полоску облаков; облака все ширились и приближались; теперь они были сбоку, на уровне нашего самолета, и стали похожими на огромное розовое море с неподвижными вспененными волнами; а берег этого моря был изрезан бухтами самой невероятной формы.

Наблюдал я за этой удивительной игрой красок до тех пор, пока не взошло солнце и облака стали серыми, самыми обычными облаками. Я стал смотреть вниз.

Степь постепенно изменяла свой вид, бугрилась, зеленела, все чаще стали попадаться стога сена. Вот впереди, между стогами, показался невысокий конусообразный холм. Чья это могила: полководца или почетного воина, захватчика или защитника родных степей, а может, богатого купца, так и не доехавшего до дома из далекой страны – часто встречаются в степи такие холмы, и о многих из них рассказывают интересные легенды; быть может, есть легенда и о том, как появился этот холм и кто покоится под ним?

Самолет вдруг плавно накренился, сделал круг, помахал крыльями и пошел круто вверх. Для кого этот круг почета, кого приветствовал летчик? Я не заметил ни одного живого существа, не увидел каких-либо построек. Под нами бугрились все те же стога сена и возвышался могильный холм.

Самолет летел над горами совсем низко; таинственные и величественные ледники, глубокие ущелья с клочками спрятавшегося от солнца тумана, и скалы – коричневые, острые, как зубы чудовища; между этими скалами медленно ползла грузовая машина, похожая на черепаху. Дико и красиво, красиво своей неприступной суровостью…

Началась «болтанка». Не отрывая взгляда от иллюминатора, я старался осмотреть и запомнить все, что можно было увидеть через небольшое круглое стекло, но мысли мои все же были там, в степи, где самолет сделал круг почета; меня интересовал вопрос: кого приветствовал летчик? Ответить на него мог майор Ивченко. Я хотел было встать и пройти в кабину летчиков, чтобы расспросить майора, но передумал и решил задать интересующий меня вопрос после посадки, в спокойной обстановке.