Геннадий Ананьев – Пограничными тропами (страница 8)

Бандиты отступили. Но не далеко. Им потребовалась передышка. Выяснил Головин, что Медведев был цел и невредим.

— Почему не стрелял? — спросил командир.

— Берег патроны. Чего их зря жечь, если в моем секторе бандиты не появились?

— Молодец, Медведев!

Наступила ночь. Бандиты осадили лагерь, но в атаку не шли. Пограничники были в затруднительном положении. Боеприпасов оставалось мало, а помощь с заставы могла прийти суток через десять. Да и откуда там могли знать, что Иван Головин ведет бой у самого подножия Хан-Тенгри? Гонца послать тоже нет смысла. Он не прорвется сквозь вражеское кольцо. Задачу нужно было выполнить, рассчитывая только на свои силы. Главное — не пропустить банду в район работы ядра экспедиции.

Ночью по приказу Головина бойцы изготовили чучела, надели на них свои фуражки и выставили, чтобы на них хотя бы первое время боя был сосредоточен огонь. А что бандиты будут наступать — Головин не сомневался.

Перед рассветом попытался скрыться из лагеря Бердикул. Но его недаром «опекал» командир пограничников. Выдав себя с головой этой попыткой, Бердикул не стал долго запираться. Он сообщил, что в экспедицию направился по приказу Джантая с заданием сообщать о каждом ее шаге. Последнее донесение он передал, когда бандиты напали на экспедицию в районе перевала Тюз. О планах Джантая он ничего не знал. Зато сообщил, что убитый Головиным бандит — не кто иной, как племянник самого владыки Кой-Капа.

Шпиона связали и отправили на место стоянки лошадей, наказав коноводу не спускать с него глаз.

На рассвете наблюдатель доложил о том, что по долине Иныльчека движется уже около ста вооруженных бандитов. Снова вспыхнул бой. Но и сотни головорезов не могли сломить советских бойцов. Они хорошо укрепились, вели меткий огонь только по видимым целям. А бандиты сначала сосредоточили стрельбу по чучелам. И только потом поняли, как обманули их пограничники.

Бой длился целый день. К вечеру у пограничников осталось по восемь патронов на винтовку. Зато подступы к лагерю были устланы трупами бандитов.

Что делать? Можно было пойти на прорыв кольца. Но такая мысль не приходила даже в голову. Пограничники отвечали за жизнь и успех работы экспедиции, за сохранность собранных ею научных материалов. Но в то же время без боеприпасов трудно выдержать еще один штурм. Джантай может послать еще сто, двести, триста своих головорезов. Пока людей у него в Кой-Капе достаточно для этого. Если прорываться, то только вместе с экспедицией. И Головин пишет донесение Погребецкому:

«28 августа на нас напала банда Джантая в составе пятидесяти человек. Банда была отбита. На другой день она повторила нападение, но тоже была отбита. Предполагаю, что в самом недалеком будущем повторится нападение более крупными силами. Жду скорейшего вашего возвращения».

С донесением был послан один из коноводов. Пограничника Головин послать не мог. В любое время можно было ждать нового нападения.

Гонец добрался до места работы экспедиции, рассказал о банде и о двухдневном бое. Работа была уже закончена. И после недолгих сборов Погребецкий и его люди стали спускаться к своему лагерю. Там было тихо. Банда пока не проявляла активности.

Но теперь активизировались пограничники. Нужно было внезапной атакой отбросить банду с пути в долину Сары-Джас проставляя огневые заслоны, быстро спускаться вниз. Сейчас главное — сохранить членов экспедиции и собранные ими с таким трудом материалы, которые ждет советская наука.

И Головин повел своих бойцов в атаку. Не ожидавшие нападения бандиты растерялись, открыли огонь только тогда, когда ядро колонны прошло опасный перевал. Сунулись было бандиты преследовать, но их остановил меткий залп. Огонь вели не только пограничники, но и члены экспедиции.

Гость уехал из ставки Джантая, разгневанный до последней степени. Задание своего шефа он не выполнил. Экспедиция Погребецкого благополучно спустилась в долину Сары-Джас. Шесть советских пограничников помешали осуществить хорошо продуманный план английской разведки. Но обо всем этом Головин узнал позднее.

ЭТО БЫЛО ПОД ТАЛДЫ-КУРГАНОМ

I

В одиннадцать ночи в гарнизоне наконец прозвучал отбой. Затихли казармы, опустел плац. Только в окне оперативного дежурного да в карауле комендантского взвода тускло светились огни.

По дубовой аллее, ведущей от штаба к воротам, шли два человека. Шли не торопясь, словно на прогулку. Разговор тоже был неторопливым, отвлеченным.

— Весна, Антон… Скоро деревья листву распустят. И будет наш городок весь в зелени, словно в парке. Люблю весну.

— Чего это тебя, Иван, на лирику потянуло? Небось стихи начнешь сочинять? Представляю: Надсон в буденовке!

— А что? Стихи — хорошее дело. Однако их труднее писать, чем шашкой размахивать. Поэтов на земле мало: раз, два — и обчелся. А нашего брата, солдата, — эвон сколько! Грубые мы люди, неотесанные. Ты вот про какого-то Надсона говоришь. А я о нем и понятия никакого не имею. Кто он? Небось, англичанин?

— Нет, русский.

Стоящий у ворот часовой окликнул:

— Стой, кто идет?

— Свои! — ответил один из спутников.

Часовой узнал командира учебного взвода Ивана Головина и политрука Антона Онопко, закадычных друзей, приехавших в отряд с соседних застав, чтобы обучать молодое пополнение. Сам часовой, паренек с Урала, обучался в этом взводе. И сегодня на посту в гарнизоне стоял, видимо, последний раз: со дня на день ждал отправки на заставу.

— Тимофеев? — спросил Головин часового.

— Я, товарищ командир.

— Значит, на заставу?

— Да. Говорят, скоро отправка. Наше отделение — на одну заставу.

— Ну, Тимофеев, неси службу, как положено пограничнику.

— Попрощаться-то придете, товарищ взводный?

— Конечно. Пошли, Антон!

Командиры миновали проходную и оказались на темной улице.

— Хорошие ребята на заставы уходят. С такими можно границу охранять. Уральцы, сибиряки. Кремень люди. Почти все комсомольцы.

— Да, комиссар, на них можно положиться. С такими ребятами я под Барахудзиром с бандой дрался. Орлы ребята. А ведь впервые под пулями были.

— Вот мы и дома! Хорошо, что квартиру нам дали недалеко от отряда. А то бы приходилось каждую ночь грязь месить. Зайдем ко мне, чайку нам Валя согреет.

— Нет, Антон, — отказался Головин. — Ночь глухая. И Вале покой нужен. Небось сынишка ее совсем замучил. А тут я еще.

— Феликс действительно горласт. Мне по ночам часто приходится с ним возиться.

Друзья зашли в дом и, распрощавшись в коридоре, разошлись по своим комнатам. Головин не стал зажигать лампу. Скинул сапоги, стянул гимнастерку и все это аккуратно, по старой армейской привычке уложил на стул. Лег, но сон долго не приходил. О многом думалось Ивану. О том, что уж больно беспокойна пограничная служба. И трудна.

…За четверть часа до подъема Головин и Онопко были уже в штабе, узнали у оперативного дежурного, что ночь на участке прошла спокойно, если не считать нескольких мелких стычек с бандами в отрогах Джунгарского Алатау.

Подъем прошел как всегда. Учебный дивизион выстроился на плацу. Командиры приняли рапорты и приказали отделенным готовить людей к отправке на заставы. И уже после завтрака несколько групп красноармейцев отправилось к границе.

В штабе встретил Головин отделкома Павла Слесарева, черноволосого, кряжистого уральца, своего прошлогоднего питомца школы младших командиров, где Иван тоже был весь период обучения взводным, а Онопко — политруком.

— Зачем прибыл? — спросил Слесарев.

— За пополнением, — ответил тот. — Приказано новобранцев на заставу сопровождать.

— Что ж, забирай. Хороших ребят тебе выделили. Много земляков. А как у тебя служба идет?

— Нормально служу. Застава в горах. Кругом яблоневые сады. В горах озера.

— Кто там против вашего участка действует?

— Квитко. Из анненковцев. Хитрая бестия! Никак не можем поймать мерзавца.

— А начальник-то кто?

— Зайчук. Кондрат Николаевич.

— Знаю. Вместе в кавалерийской школе имени Буденного учились. Боевой командир. После школы его в дивизион ОГПУ направили, а меня на заставу. Кстати, в кавдивизионе под началом Зайчука наш комиссар Онопко службу проходил. Передавай большой привет Кондрату! Сам-то ты в боях бывал?

— Как же без этого! Чуть не каждый день стычки.

После полудня Головин и Онопко провожали на заставу тринадцать своих питомцев. Хоть не мастер говорить Иван Семенович, но все же короткую напутственную речь пришлось держать. Онопко настоял. Говорил взводный:

— Служить вам придется на заставе, которой мой однокашник по кавшколе Зайчук командует. Боевой командир, всю гражданскую прошел, махновцев мы вместе с ним били. Строг, поблажек от него не ждите, но справедлив. Положение на участке заставы серьезное. Не бахчи охранять идете, а государственную границу. Не посрамите взвода, своих командиров. Буду на вашем участке — поговорим. А может, в бою свидеться доведется. Прощайте пока!

Головин и Онопко стояли на высоком штабном крыльце и провожали взглядом своих бойцов, словно орлят, покинувших родное гнездо. Дали ли они, их командиры и воспитатели, крылья птенцам? Это покажет первая же схватка на том участке, куда увел новобранцев отделенный командир Павел Слесарев. Глядя, как последний боец скрылся за воротами, Головин сказал Антону:

— Ты, комиссар, уверен в них?

— Уверен, командир.