Геннадий Ананьев – Пограничными тропами (страница 74)
— Паспорт есть?
— А как же! Без него, дружище, в этих краях и не показывайся: граница-то под боком.
Мыкыянов посмотрел на обувь незнакомца, потом на лежащий рядом кетмень. «Говорит, воду по арыкам пускал, — подумал он, — а ботинки-то чистые, на них совсем нет грязи, да и кетмень ржавый-ржавый».
— А все-таки, позволь глянуть на паспорт, — настойчиво потребовал Мыкыянов.
— Дразнишь или смеешься?
— Показывай документы! — твердо сказал Турсунгазы.
— Шутник ты, вижу, — впиваются расширенные глаза незнакомого в Мыкыянова. — А со мной шутки плохи. Я из таких переплетов выходил — тебе и не снилось. Так что не куражься.
Мыкыянов почувствовал, как у него налилось краской лицо, чаще забилось сердце и дал о себе знать внутри осточертелый осколок. «Будь ты неладен!» — ругнулся про себя Мыкыянов.
Неизвестный, глазея на лошадь, поднялся и быстро направился к ней. Потом сквозь зубы бросил:
— А тебе дорожка скатертью.
«Ускакать намеревается, — мелькнула мысль у Мыкыянова, — но на Беркута не так просто сесть».
Конь, увидев чужого, расширив ноздри, качнул головой и, круто повернувшись, побежал в другую сторону.
Неизвестный тут же шмыгнул в кусты краснотала. Вскоре серая кепка исчезла за лобастой мшистой скалой.
— Беркут, Беркут! — позвал коня Мыкыянов.
Через минуту он, вскочив на лошадь, уже мчался на заставу. Под копытами коня звенела каменистая тропа. Пограничники нагнали нарушителя в тот момент, когда он, кубарем скатываясь по щебенке к подножию горы, хотел пробраться к кустарнику, который прорезала граница.
— Нет ничего дороже своей Родины, — говорит Мыкыянов.
Крутой волной нахлынули воспоминания, горячим дыханием обдали его тяжелые огневые годы.
…Турсунгазы, прихрамывая, подходил к поселку. За спиной у него, покачиваясь на узловатых лямках, висел полупустой вещевой мешок, на левой руке — шинель.
На обочине дороги солдат увидел сваленный километровый столбик. «Присесть, отдохнуть малость, — решил Мыкыянов. — Осколки дают о себе знать».
— Земля! — вздыхает глубоко Турсунгазы. — Дождалась-таки мужских рук. А они вон какие — в шрамах, в ссадинах и порохом пахнут.
Вдали послышался клекот журавлей. Турсунгазы поднял голову. «Ишь, они, солдаты: строем, дружно. И командир у них свой». Фронтовик переводит взгляд на землю, смотрит на шинель.
— Спутница моя, — как-то ласково сказал он. — Навряд ли я тебя когда-нибудь надену: пробитая, истертая. А бросить жаль. Памятью останешься…
Турсунгазы, взяв свои пожитки, поднялся и направился по тихой дороге в поселок.
Куляш, жена его, долго не выпускала мужа из крепких объятий. Она счастливо смотрела на его загоревшее лицо, жесткие брови, прорезавшиеся на лбу морщинки, на лихо выбившуюся из-под пилотки непослушную густую прядь. Слезы счастья и радости оставляли следы на его выцветших погонах.
Соседские ребята с любопытством рассматривали на груди Турсунгазы ордена, медали.
— А вот эта за что? — спрашивали.
— За бой у Малахова кургана, — сняв пилотку, ответил Мыкыянов.
— А орден какой красивый!
— Смотрите, цветные нашивки! Это за ранения? Расскажите о них, дядя Турсунгазы.
Солдату не верилось, что он уже в кругу семьи, близких, что он стоит на земле в полный рост, свободно, без оружия, что снята зеленая каска и черные волосы нежно теребит теплый ветерок, а с крыши домика доносится мирное воркованье голубей.
Родной дом… Неужели это наяву? Вон тополек играет клейкими листьями. Ветви его веселые, податливые. Он вырос, окреп. А немного дальше, у подножия горы, между камней бьют из-под земли чистые ключи. Над сопками, как лебеди, поднялись белые облака. Откуда-то доносится весенний запах травы. А вдалеке, пришитая к горизонту, синеет заплатка леса.
…Четыре года колхозник села Покровки Турсунгазы Мыкыянов вместе с русскими, украинцами, узбеками, грузинами воевал на фронте. Защищал город на Волге, ходил в жаркие атаки под Полтавой, форсировал бурлящий Днепр. А на окраине Пскова, где в феврале восемнадцатого года родилась Красная Армия, упал, раненный горячими осколками. Подлечился — и снова с автоматом на фронт. По-всякому приходилось солдату: ползти под огнем, прикрывая голову лопаткой, драться в траншеях с фашистами ножом и гранатой, а то и хватать за горло врага голыми руками.
В своем заявлении в партийную организацию Мыкыянов писал:
«Я буду счастлив, если стану бойцом Ленинской партии, если я сумею в своей фронтовой жизни хотя бы капельку походить на Гастелло, Матросова, на легендарных защитников Бреста…»
И он, сын далекого Казахстана, презирая смерть, истекая кровью, грудью своей заслонял родную советскую землю.
Есть о чем рассказать защитнику родной земли ее хозяину.
…— Вызывает меня и еще нескольких солдат во главе с сержантом майор Гладков, — вспоминает один из многих фронтовых эпизодов Турсунгазы. — Делает жест ребром ладони около кадыка: «язык» вот так нужен. И не мелкий…
— Достанем, товарищ майор, — уверенно сказал сержант, — непременно достанем.
Шли мы по разбухшему от осенних дождей украинскому чернозему. Знали — впереди немцы густо натыкали кольев с проволочными заграждениями. Раз от разу с оглушительным треском распарывали неподвижную ночную темень огненные трассы автоматных и пулеметных очередей. Горизонт на западе полыхал заревом пожаров, горели крестьянские избы. Часто фрицы пускали осветительные ракеты. Мы, как по команде, падали на землю, прятались в воронках.
Ползли тихо, осторожно. Бывалый солдат Гриша Георгадзе дает знак: проволока перерезана, проход сделан. Ползем. Впереди окоп. Там пулеметчик. «Обойдем», — машет рукой сержант Гаврилов, мол, для нас это — мелкота, приказано «языка» доставить поважнее.
Тяжело разведчику на войне, говорит Турсунгазы. А в грязь еще труднее. Грудью пробиваешь себе дорожку. А земля вязкая, густая, так и цепляется за шинель, так и хватает за ноги. Миновав окопы, мы приблизились к селу. В деревянном здании, в котором, наверное, до войны была школа, горел свет, «Штаб, — шепнул нам сержант. — Здесь то, что нам надо. А как туда пробраться? Опять проволока, у крыльца овчарка, часовой ходит».
— Проволоки не касаться, — тихо говорит нам сержант, — по ней ток может идти.
— Подкопом пролезем, — шепчет Георгадзе.
Землю разгребали ножами, липкие комки ее сдвигали руками в сторону.
Часовой у штаба включил фонарик. Желтый конус лучей выхватил из темноты ореховые ветки, угол дома, прикрепленную к столбику сирену и облепленный огненными гроздьями куст калины. Мы притаились. Фонарь потух. Было слышно, как облегченно вздохнули разведчики. Вскоре Георгадзе, как былинный витязь, бросился на овчарку, в ярости сжал руками ее теплое и пружинистое горло. Она успела лишь зарычать. А солдат Дибров в это время душил часового. Мы забежали в штаб. Сидевший за столом немецкий офицер, схватив пистолет, успел выстрелить. Пуля прошила плечо сержанта. Тут же ударом приклада по рукам фашиста наш разведчик выбил пистолет и набросился на офицера. В смежной комнате тревожно зашевелились проснувшиеся враги. Я выпустил туда очередь из автомата.
Гитлеровец в погонах офицера с выражением дикого ужаса в глазах поднял руки. Вместе с «языком» мы прихватили и штабные документы.
— Заткните ему рот, — распорядился сержант, — еще кричать вздумает.
Я отполосовал от своей нательной рубахи изрядный кусок, засунул его в рот гитлеровца, который тупо смотрел на нас.
Когда подходили к проволочному заграждению, немцы из окопов открыли беспорядочный огонь. Но нас уже ждали на той стороне. Солдаты батальона своей стрельбой прижимали фашистов к земле, не давали вести прицельный огонь.
— Важного «языка» доставили, — хвалил нас майор, угощая сибирской махоркой, — молодцы! И документы нам здорово пригодятся.
…Сотни, тысячи километров прошел с боями Турсунгазы Мыкыянов. Был несколько раз ранен, контужен. Во время атаки под Псковом осколки мины врезались ему в левое плечо, застряли в легких.
Мыкыянову за шестьдесят. Годы избороздили его доброе открытое лицо, густо посеребрили усы, бородку, голову. Но он подвижен, полон забот о делах в колхозе. Все привлекает его внимание — как ведется строительство в селе Дома культуры и готовы ли к пахоте тракторы и все ли колхозники выписывают газеты, и как с кормами для скота. Мыкыянову до всего есть дело, он везде хороший советчик и помощник.
БАУРЖАН
Она робко вошла в кабинет и не села, а скорее купала на предложенный мною стул, как будто ноги ее подкосились. Я чуть не спросил: «Что с вами, Нина?», но она, разминая пальцы, словно они закоченели на морозе, категорически заявила:
— Уеду, не могу больше. Ничего у меня не выходит, — вздохнув тяжко, Нина опустила голову с белокурыми, кудрявыми волосами и добавила:
— Честное слово, Макаренко из меня не получится.
Чтобы как-то ободрить павшую духом старшую пионервожатую школы, ту самую Нину Светлову, что всегда поражала меня избытком энергии и задора, я пошутил:
— Макаренко был один, останется одной и неповторимой Нина Светлова. Не надо падать духом.
В ответ последовало резонное:
— Хватит. Точка, — она подняла на меня повлажневшие, удивительно чистые глаза. В них было столько непосредственности и огорчения, что мне сделалось жаль девушку, хотелось помочь ей, вчерашней студентке педучилища. Но чем помочь? Пришлось обещать поговорить с непослушными ребятами 8-го «А» класса, которые, как сообщила Нина, не встают даже, когда она входит к ним на урок.