Геннадий Ананьев – Пограничными тропами (страница 52)

— Э-э, была ни была, — не стерпел Манан, — дадим очередь, товарищ лейтенант.

— Отставить! Рано закапывать себя в землю. — Курилов достал из траншеи автомат. — Слушай, Манан. Дадим маскарад. Зайдешь справа и с разных мест будешь давать короткие очереди. Понял?

— Так точно, понял.

Хабибуллин воткнул снаряженный магазин в автомат и нырнул в ближайшую воронку.

Сергей метнулся в противоположную сторону и вскоре услышал строенные выстрелы Манана. Начал палить и Курилов. Надо было после каждой очереди стремглав лететь на другое место, стрелять и опять бежать. Затем возвращаться и все чаще трещать выстрелами.

Видимость стрельбы целого взвода удалось создать настолько искусно, что спустя пять-десять минут немцы ударили из орудий по всему участку. Курилов и Хабибуллин залегли в разных местах, но у обоих была единая радость: маневр удался, немцы жгут боеприпасы попусту.

Вражеский обстрел длился не очень долго — минут десять. Чувствовалось, что немцы выдыхаются. На этот раз они не атаковали после артиллерийского огня, как прежде, считая, видимо, что русская крепость еще недоступна для их пехоты, и методически валили на нее снаряды и мины. Курилову и Хабибуллину оставалось только одно — глубже залезать в землю-матушку, но из всех ранее оборудованных убежищ уцелела лишь одна ниша, в которой они провели ночь. Может, где-то и есть еще ниши в неразрушенных траншеях, но отыскивать их под огнем противника Курилов не решился. Он пополз в свое ночное укрытие. Там пулемет, боеприпасы, там надежда на спасение Сухого мыса.

Со стороны группы сержанта Мамочкина доносились редкие пулеметные и автоматные очереди. Стреляли немцы, а наши молчали. Живы ли? Только подумал об этом Сергей, как прибежал Манан. На лице его, теперь хмуром и еще больше почерневшем, были не то испуг, не то горечь. Он тяжело перевел дыхание и, показывая рукой наверх, сказал:

— Там… там… наш Тахванов там, товарищ лейтенант.

— Где? Как Тахванов? — Курилов, чувствуя неладное, выскочил из траншеи и пополз вслед за Хабибуллиным по свежим, грязным воронкам, не успевшим еще застыть под холодным дыханием осени. Дождь не лил больше, и в ямках, нетронутых кое-где разрывами снарядов, совсем по-мирному блестели зеркальца хрупкого льда.

Тахванов сидел с опущенной на руки головой, когда Курилов и Хабибуллин подползли к нему в неглубокую воронку. В ногах у него, накрытый плащ-палаткой лежал длинный, крупный, уже остывший труп человека. Сергей и Манан сняли каски. Это был Семен Мамочкин. Открыв его лицо, Сергей увидел знакомые, родные черты товарища, учителя, брата, человека, без которого, казалось, немыслима жизнь взвода и его, Сергея.

— Эх, Мамочкин, Мамочкин, как же это? — тихо, скорбно и с болью простонал Курилов, кусая свои распухшие, потрескавшиеся губы.

Помолчав две-три минуты, Тахванов медленно и тяжело поднял руку, расстегнул карман гимнастерки и вынул оттуда документы Семена Мамочкина — солдатскую книжку, бережно обернул их носовым платком и, передавая Сергею, сказал:

— Просил написать другу в тайгу, что Мамочкин до конца выполнил свой долг перед Сибирью.

Курилов принял сверток, положил в нагрудной карман. Потом вынул потрепанную книжку, вырвал из нее листок и карандашом написал:

«Здесь похоронен разведчик сержант Семен Мамочкин. Он не раз ходил во вражеский тыл, уничтожил сотни гитлеровцев и последнюю пулю не оставил для себя, а выпустил во врага. Он до конца выполнил свой долг перед Сибирью, где вырос, и перед всей Родиной. Командир взвода, похоронивший его, лейтенант Курилов. 21 сентября 1942 года».

Сергей подумал немного и дописал:

«Нас теперь только трое, но Сухой мыс остается советским».

Высыпав порох из патрона, Курилов вставил туда свернутую трубочкой записку, закрыл патрон пулей и носком ножа на латунной гильзе выцарапал:

«Семен Мамочкин».

Так увековечили память своего друга оставшиеся в живых на Сухом мысу трое полковых разведчиков.

Тянулись полные ожиданий и волнений минуты. Они так длинны и так мучительны, что, казалось, время остановилось, точно сломанные часы. Немцы могли обнаружить брешь, ударить в нее, обойти Курилова и прорваться к Неве. Но фрицы молчали. То ли ждали подкрепления, то ли собирались с силами, чтобы сломить наконец сопротивление горсточки русских солдат, похоронивших за эти дни не одну роту рейха.

Сергей, привалившись спиной к леденящей стенке траншеи, полулежал недвижно и, молча всматриваясь в серое низкое небо, старался ни о чем не думать. Надо было сохранять силы, чтобы устоять на Сухом мысу. Тахванов, подавленный гибелью Семена Мамочкина, тянул одну самокрутку за другой, сжигая последнюю махорку, а Хабибуллин с грустью смотрел то на Курилова, то на Тахванова и тоже молчал, точно боялся нарушить мрачное безмолвие.

Где-то за лесом, на Неве, ухали тяжелые взрывы и стылая земля гулко отзывалась на них простуженным, дребезжащим стоном. Курилов поднялся с холодного ложа, собрал остаток гранат, вытряхнул из вещевого мешка патроны, разрядил свой автомат. Выложил на общий стол боеприпасы и Манан. А Тахванову нечего было добавить. Подсчитали боезапасы. Оказалось 11 гранат и несколько сотен патронов. Сергей взял ленту «максима» и начал снаряжать ее. Его примеру последовали Тахванов и Хабибуллин. Через некоторое время, не говоря ни слова, разведчики набили 5 лент для станкового пулемета и семь магазинов для автоматов ППД и ППШ.

Управившись с патронами, поделили гранаты.

Когда все приготовления к бою были закончены, Манан достал провиант — три черных сухаря, посеревших не то от пыли, не то от плесени. Он взвесил каждый сухарь на ладони и хотел раздать их, но Курилов взял один, разделил его на три равных части, а остальные два сухаря приказал спрятать.

Сергей поднялся и вдруг почувствовал головокружение. В глазах потемнело, горло перехватили спазмы. «Еще этого не хватало», — с испугом подумал Сергей, стараясь удержаться на ногах, но тело не слушалось, колени мелко дрожали, а в ушах давило, как при высокой температуре. Поняв, что окончательно ослаб, Курилов оперся рукой о холодную землю, и легкая прохлада, разлившаяся по телу, придала ему силы. Он проковылял метров десять по траншее, лег грудью на бруствер и стал прислушиваться и присматриваться к полю боя.

Справа доносились частые взрывы снарядов и пулеметная трескотня противника, но старшина Шибких молчал. Курилов напрягал зрение, чтобы разглядеть низкорослые кусты тальника, в которых оборонялся старшина со своим отделением. Что с ребятами? Убиты? Отошли в соседний батальон? Ни одному из этих предположений не хотелось верить. На Сухой мыс вновь обрушился огонь вражеской артиллерии, а когда он прекратился, справа и слева показались перебегающие фашисты.

— Обходят, сволочи, — выдавил из себя Женька Тахванов с такой злобой, что на впалых, стянутых преждевременными морщинами щеках запрыгали желваки.

Положение было трагическим. Дальше оставаться здесь стало бессмысленным. Путь к отступлению был тоже отрезан.

— Только вперед! — скомандовал Сергей и, собрав силы, выпрыгнул из траншеи, но тут же невдалеке взметнулся столб грязи. Сергей замер на мгновение и упал на землю.

Тахванов и Хабибуллин подбежали к Курилову и подняли его. Изрешеченная осколками шинель Сергея в нескольких местах побурела от крови. Перевязав командира, солдаты понесли его вдоль траншеи, совершенно не отдавая себе отчета, куда идут. Ими руководило одно — спасти товарища. На Сухом мысу теперь нечего было делать. Враг рвался к Ленинграду.

Через некоторое время они услышали русское «ура!» и увидели советские танки. Шла подмога. Сухой мыс остался советским.

КАТЯ ПРИНЕСЛА ПРАВДУ

Сергей проснулся от какого-то крика и в то же мгновение услышал: «Огонь! Давай, ребята, давай! Нет, гад, не пройдешь!»

— Где я, что со мной?

Понять это он смог лишь тогда, когда увидел склонившееся улыбающееся лицо немолодой уже в белом халате женщины и ощутил боль в ноге и спине. Справа и слева длинными рядами стояли койки, на которых лежали обвязанные бинтами солдаты. На стене, освещенной ярким светом, падающим из высоких окон, висела таблица Менделеева. Когда-то здесь был школьный класс, а теперь госпитальная палата. В нее вносят раненых бойцов.

Сергей отыскал глазами человека, который кричал. Его положили на койку к самой стенке, и врач, наклонясь над ним, поправлял повязку на его голове, а тот все еще не переставал командовать. Где-то в другом ряду, за изголовьем Сергея, настойчиво просил доктора другой голос:

— Да здоров я. Выписывайте, видите, какие тяжелые дни на передовой. Там друзья, земляки мои.

Этот голос окончательно вернул сознание.

— А где мои друзья, где Хабибуллин и Тахванов? Что с ними? — подумал он и стал припоминать случившееся, но воскресил в памяти лишь то, как выпрыгнул из траншеи, сделал несколько шагов, и тут взметнулся черный столб земли. Сергей почувствовал боль в голове и заметил, как лицо женщины, смотрящей на него, вдруг расплылось в пятно неопределенной формы. Он закрыл глаза, вновь открыл их, но женщина теперь была в тумане и откуда-то издали просила его:

— Не шевелись, сынок, спокойно лежи, все пройдет.

Сергей силился понять, кто это говорит и почему успокаивает его, но так и не смог. Очнувшись, Сергей почувствовал острую боль и застонал.