Геннадий Ананьев – Пограничными тропами (страница 39)
— Да-а, — только и проговорил скорбно Дмитрий Дмитриевич. Лыкова перенесли и положили на дно окопа. Зайцев и Анисенко посидели возле убитого, сержант потянулся за лопатой.
— Вы чего явились? — спросил наконец Чураков прокурора и кассира.
— Гранаты прислали… вот принесли, — ответил прокурор. А кассир то и дело поправлял на носу пенсне, выкладывал из мешка на траву гранаты.
— Дорогие вы мои ополченцы! — с нежностью сказал Чураков. — Спасибо. — И тут же к Анисенко: — Остановили, значит?
— Остановили, — подтвердил Ефим и добавил: — Наглухо!
— Винтовку раздобыл? — спросил Чураков у кассира. — Это одобряю. И мешок, видишь, сгодился.
Кассир протянул маузер.
— В целости возвращаю, на нем ваша фамилия написана. Память!
— Вот чему уж не пропасть! — изумленно воскликнул Чураков. Анисенко чего-то забеспокоился и побежал к своему окопу, скрытому в кустах. Проводив милиционера вопросительным взглядом, Чураков снова обратился к «ополченцам»:
— Теперь давайте обратно в Лучки.
— За гранатами? — уточнил прокурор.
— Нет, больше не надо, — ответил Чураков. — Доложите полковнику Рогатину, что стоим твердо. Четыре танка подбили. А два пошли к Лучкам. Поняли?
Время шло, начинало темнеть. Издалека доносился рокот танков, несильный, ровный. И со стороны Лучков редко хлопали разрывы снарядов.
— Еще немного, и можно уходить, — вслух поделился мыслями Чураков, поглядывая на Зайцева, грустно сидевшего у края свежей могилы.
Вдруг появился с двумя автоматчиками батальонный комиссар Белоусов.
— Михаил Артемьевич! — распростер руки Чураков. — На подмогу к нам, что ли?
Белоусов внимательно оглядел подбитые танки: «Поработали, значит!»
— Отходить приказано, — сообщил батальонный комиссар. — Сейчас Котовенко пролет моста у берега взорвет… Переправу раненых наладили в Лучках. Трясина там. Плетни, сараи поразбирали.
— Отходить по одному! — громко приказал Чураков. — По окраине Сенчи… На Лучки!
Зайцев оставил рубеж последним. Он сбегал к лесочку, принес фуражку Лыкова, и теперь она зеленым пятном украсила небольшой черный холм. И пошел от могилы тяжело, устало, сгорбившись под тяжестью двух винтовок на плече.
Генерал-майор Белоусов, полковник в отставке Чураков и Котовенко с волнением проехали по местам боев.
Сенча разрослась, целехонький сереет мост через Сулу. А млына не стало. Чураков задумчиво стоял у края распаханного поля, смотрел в противоположную сторону от села.
Белоусов пошутил:
— Опасался я, Дмитрий Дмитриевич, как бы здесь враг в атаку не бросился.
— Ребят вспомнил… Кстати сказать, сержант Зайцев в Саратове живет, на твоей родине, Михаил Артемьевич.
— Тот, рыженький?.. Помню, с ним под Лучками отбивались.
По дороге встретили пожилого дядьку, разговорились.
— Как не помнить тот сентябрь, — оживился старик. — Начальником почты я был. К нам в сени занесло снаряд. Стены — в щепки и ведра — в воздух. Мы прятались. Наши все на мост рвались.
За Сенчей вдоль берега густо разрослись деревья, и дорога не петляла — не было топких мест. Трое шли по ней неторопливо и легко, вспоминали былое.
Беленькие, чистенькие хаты украшали Лучки. По широким прямым улицам бегала детвора, и как-то не верилось ветеранам войны, что здесь когда-то прошли тяжелые бои.
В ту памятную ночь переправить всех на противоположный берег не удалось. Полковник Рогатин собрал чекистов и приказал Белоусову оборонять село, Котовенко — отыскать новые средства переправы и поддерживать порядок на берегу реки, Чуракову — организовать боевые группы, питание участников обороны, вынос раненых и оказание медицинской помощи.
Создать оборону села — означало сформировать боевую роту. Все это Белоусов выполнил немедленно. Радость доставил обнаруженный в реке пулемет.
— Живем! — воскликнул Зайцев.
Плохо было с медицинским обслуживанием. И вдруг Чураков встретил около двадцати врачей и медицинских сестер во главе с полковником, привел их, растерянных, к низкой широкой церкви, приказал немедленно оказывать помощь раненым.
С утра начались атаки гитлеровцев, и переправу пришлось приостановить. Подбили два танка. И фашисты больше не лезли…
Было уже темно, когда Белоусов с группой заслона бесшумно отошел в Лучки и последним покинул правый берег Сулы.
…Сейчас они втроем стояли на этом берегу, вспоминая трудное, незабываемое время.
— День тогда стоял такой же солнечный, яркий, — напомнил Михаил Артемьевич и, посмотрев на часы, заторопился. — Пора возвращаться.
Они должны были успеть на торжественное заседание, посвященное вручению городу-герою Киеву ордена Ленина и Золотой Звезды.
ТРИДЦАТЬ ОГНЕННЫХ СУТОК
Далеко уже за полночь, а в окне канцелярии начальника пограничной заставы майора Сергея Алексеевича Курилова все еще свет. Не меркнет этот огонек в ночи. Как маяк, светит он людям дозорного края.
Недавно Сергея Алексеевича наградили орденом Красной Звезды. Трудный и суровый боевой путь прошел он. Фронт, ранение и опять фронт, а потом, после войны, граница, беспокойная, трудная жизнь. Об этом человеке можно много и долго рассказывать, но здесь я поведаю лишь о тридцати сутках, проведенных лейтенантом Куриловым в боях у стен Ленинграда в грозном сорок втором году.
У СТЕН ЗИМНЕГО
Евгений снял с себя автомат, повесил его на торчавшую из развороченной стены доску, затем повернул пряжку ремня на бок, чтобы не мешала, и полез вверх по сохранившимся железным скобам. Курилов удивился ловкости, с которой Тахванов поднимался по трубе, чтобы сбросить оттуда убитого сигнальщика, и подумал, что с такими ребятами не страшно идти и в самое логово врага. А ведь год назад этот Женька гонял голубей, теперь воюет, и еще как!
Курилов вспомнил тот час, когда услышал тревожный и торжественный голос Левитана, известивший о вероломном нападении фашистской Германии. Он выбежал тогда на улицу. Встретил друзей и прочел в их глазах немой вопрос: «Что же будет?» Ребята молча смотрели друг на друга, точно боялись спросить об этом вслух. Он тоже молчал.
В тот день Сергей повесил на стенке своей комнаты политическую карту Родины и каждое утро отмечал флажками линию фронта, которая зигзагообразной линией охватывала огромные куски Украины, Белоруссии, Прибалтики, Молдавии, силилась выгнуться в сторону Урала. Через несколько месяцев флажки вплотную приблизились к Москве, и тогда мать, вздохнув, охнув, тревожно спросила: «Что же это такое?», — а отец сердито проворчал в ответ: «Да не ной ты, пожалуйста. Никто еще Россею не ставил на колени, не дастся она и бесноватому ефрейтору».
У подножий Алатау формировались дивизии, с утра до ночи слышалось окрест солдатское «ура!». Оно скатывалось с гор, где были полигоны, и врывалось в город.
Красные теплушки, точно челноки прядильного станка, метались по железным дорогам страны с Урала на фронт, оттуда в Казахстан, Сибирь, на Дальний Восток и вновь на фронт. Только Сережка Курилов, досадуя на свои восемнадцать лет, сидел дома, по-прежнему знал одну дорогу — в школу и обратно да иногда уходил в сады помогать женщинам снимать яблоки с самых высоких деревьев.
И вот он здесь, в самом пекле войны, и перед ним первый убитый враг. Курилов сожалел, что не он, а Женька прикончил вражеского сигнальщика. Гитлеровец был одет в кожанку, армейские сапоги, форменную фуражку. При нем ракетница, финский нож и пистолет «ТТ».
— Под наших ополченцев приоделся, стервец, — Евгений обшарил его карманы и извлек оттуда советский паспорт, деньги, обоймы с патронами. Все это он уложил в вещевой мешок и пояснил:
— Для отчета капитану Коломейцу, он ценности обожает.
Сергею не понравились намеки Тахванова на нечистую руку помначштаба по разведке, того самого капитана, что встретил Курилова довольно почтительно и, если не считать предупреждения насчет вольностей, — каких именно он так и не сказал, только пригрозил:
— Смотри у меня, чтобы все было в ажуре.
Курилов воспринял это как должное. На войне некогда пространно объясняться. Дело тут горячее, если и цыкнут на тебя — не велика беда. Поворачиваться надо. Однако сам на людей никогда не кричал и теперь спокойным тоном спросил:
— Слушай, Женя, ты отца любишь?
Тот изумленно уставился на Курилова, не понимая, к чему командир завел разговор об отце, но, видя серьезное и требовательное выражение лица офицера, протянул:
— Ну, люблю.
— А он тебя порол ремнем?
— Э-э, товарищ лейтенант, когда порют за дело, не так больно бывает. Подождите, и вам пропишет Коломеец ижицу.
Последние слова Сергей не расслышал, потому что со стороны фронта послышался сильный гром. Глянув туда, Сергей увидел надвигавшиеся на город черные тучи. Только тучи эти нигде не имели белесых прогалин и не обещали дождя. Это начинался очередной артиллерийский обстрел Ленинграда. Воздух стал тяжелым.
Одним прыжком Евгений перемахнул через груду камней, пробежал по вывороченной железной балке и нырнул в пролом стены соседнего дома. Сергей последовал за ним и через несколько мгновений, выскочив на другую улицу, ближе к Литейному, они увидели страшное зрелище. Летели вверх камни, доски, рамы, целые простенки, а оттуда, с неба, оседала едкая пыль.
А вой все нарастал. Хлопали зенитки, выбрасывая белые клубы дыма, которые повисали среди стаи «юнкерсов». Один бомбардировщик загорелся, пошел вниз и, прочертив над городом смолистый полукруг, врезался куда-то за Литейный. Женька возбужденно заключил: