Геннадий Абрамов – Птенец (страница 67)
А когда опускались сумерки, забывался.
Остывал недопитый чай. Шурша, падала на пол газета.
В черном стекле ему виделись колеблющиеся, зыбкие контуры...
Спору нет, то, время, первые пять лет — самое содержательное, самое живое и памятное. И мама Магда — вот моя настоящая мать.
Но, может быть, это я ее
Куда я еду? Домой, к себе? Или в образцово-показательное заведение, которому я на дух не нужен?
Там теперь другая семья, и ни я о них, ни они обо мне — ничего. Мне известно лишь то немногое, о, чем мама Магда писала в письмах, а в письмах у нее жалость и сострадание, немного восторженности и почти никакой нужной мне информации.
Как они там сейчас? Чем живут?..
Ивану привиделся разросшийся дом мамы Магды. Сперва размытым. Но постепенно окно словно бы делалось больше, шире, а сам он как будто куда-то вплывал. Ворвался ветер — он ощутил даже ночную сырость. Видение сделалось резче, контрастнее, проясняясь и проясняясь, и тьма наконец отступила, стих ветер, стало светло и сухо, и дом, и хозяйство, и обитатели показались до того отчетливо, так близко и вживе, что Ивану хотелось коснуться, заговорить — как-нибудь удостовериться, что это не сон...
...Треть окна закрывало яблоневое дерево с тяжелыми нарумяненными плодами. Тянулась влево веселая оградка палисадника, и за ней — просторная округлая мощеная площадь, которую образовали поставленные почти впритык разновеликие, но одноэтажные строения — рубленые избы, сараи, коровник и конюшня, обшитые светлым тесом, беседки, столовая-клуб. В щелку между столовой и крайней избой выглядывал кусочек островерхого забора, по типу острожного, из прижатых тесно друг к другу оголенных стволов, и он понял, что монастырек обнесен этим забором вкруг. Где-то правее, должно быть, школа — по утрам нарядные малыши, девочки и мальчики, проходили с портфелями и ранцами именно туда. В послеобеденное время на площади делалось оживленнее, происходила какая-то непонятная ему смена. Старшие заводили в стойла коней, переставали тарахтеть трактора. В школу налегке отправлялись ребята уже посолиднее, а шустрые мелюзгавчики, поспав и переодевшись, шагали строем с тяпками, граблями, лопатками куда-то за ворота.
Ни окриков, ни шума. Организованность фантастическая.
Присмотревшись, он понял, что управляет всем Маша — та самая, про которую мама Магда писала, что нет у нее другого желания, как передоверить все ей, и, умирая, не устанет молить, чтоб только она, Маша, стала бы дальше малюток растить. Серьезная, собранная, неизменно в распахнутом сером пальто, простоволосая, Маша о чем-то строго говорила с юными доярками или конюхом, или врачом, а потом энергично садилась в пролетку и, стеганув вожжами застоявшегося белого красавца, с шиком, как молодая барынька, на рысях уезжала.
Ивану захотелось с ней познакомиться, и он попросил своих сторожей, Архипа и Нестора, передать хозяйке его просьбу. И вскоре она пришла к нему в комнату, похожую на купе, свежая, бодрая, и села напротив, отпахнув полу пальто.
— Меня зовут Маша.
— Очень приятно. Правда, мне казалось, что мы давно знакомы.
— Так и есть. Завтра будем вставать.
— Сегодня! Сейчас!
— Не могу. Так доктор распорядился.
— Пацан этот?
— Между прочим, наш Яша лучший врач в районе. От начальства отбоя нет. Без спросу за ним приезжают, хотя я запретила. Увозят тайком, как невесту.
— Больное начальство еще не критерий.
— Согласна. Но врач он действительно хороший.
— Шибко молод, как я погляжу.
— По-твоему, молодость — синоним некомпетентности?
— Конечно. По себе знаю.
— Как тебе живется в столице?
— Средне.
— Не обижают?
— Бьют ли розгами? Бьют.
— Хочешь посмотреть, как мы живем?
— Из окна?
— Провезу, покажу.
— Выйди, я оденусь.
— Не сегодня.
— Но черт возьми — почему? Я же здоров, как бизон!
— Хорошо у тебя, — сказала. — Завидки берут.
И ушла.
И тотчас вошли и стали по бокам двери Архип и Нестор — они по-прежнему находились при нем неотлучно и ни в какие разговоры не вступали. Ему разрешалось вставать и несколько раз в день не более четверти часа молча гулять в проходе между кроватями.
Я болен? Почему меня держат взаперти?
Моложавый врач Яша забегал все реже и реже, зато Маша теперь чаще.
И охотно рассказывала.
— ...Пресса нас жалует. Центральная в том числе. Как и районное начальство. Ты спрашиваешь, откуда дети? Пополнение? Усыновляем, удочеряем. К нам идут. Молва. Теперь и выпускники наши приносят охотно. На собственном опыте убедились, что детям у нас интереснее, чем в семье. Но не стану скрывать. Чаще подбрасывают. Несчастные обманутые женщины. Или молодые эгоистки.
— Или психи и пьянь.
— Реже. Как правило, не доезжают — все- таки не ближний свет. Если нет ярко выраженной патологии, берем. У нас превосходный педиатр, Захар. Ему помогают Люба и Паня, тоже с медицинским образованием. Подкидышей с необратимыми отклонениями сдаем в институт, у вас там, в Москве. Конечно, бывают и слезы, истерики. С детьми выпускников или знакомых, и всех других, пришедших к нам по убеждению, та же процедура. Кто постарше, после трех-четырех, еще и тестируем. Сложнее с подростками. У нас возрастной ценз — до двенадцати лет, хотя мама Магда не соглашалась, по ее мнению, и шестнадцатилетних следует брать. Решаем сообща — коллегиальность. Выработали и утвердили устав.
— У вас и больница есть?
— На тридцать коек. Гэдээровское оборудование.
— А меня почему в одиночке?
— Ты — гость.
— Который хуже Мамая?
— У нас и ясли, и детский сад, и школа своя. Между прочим, я по совместительству завуч.
— А не по совместительству — диктаторша? Царица?
— Всего лишь председатель правления. Школа небольшая. Десять человек в классе — максимум, предел. Так мы задумали. До нынешнего года — начальная, но лет обучения в ней — семь. Трех- и четырехлетние ходят в первый класс, пятилетние во второй, шестилетние в третий, а потом, как в обыкновенной, еще четыре класса. Потом (это пока) — в город. Зимой на тройке с бубенцами. Но возить все-таки неудобно. Помещение мы бы нашли, построили. Учителей не хватает. Своих, из наших. И тем не менее рискнули в этом году — организовали у себя восьмой, девятый и десятый. А преподаватель один, физик-математик. Правда, знает историю, литературу.
— Не Василий, случайно?
— Нет. Экспериментируем. Решили сделать акцент на самообразование.
— С такими крохами?
— А что?
— Загубите на корню.
— Посмотрим. А ты не хотел бы нам помочь?
— Я-а?
— Да, ты.
— Меня своя парта ждет.
— Подождет.
— Вторую неделю прогуливаю.
— Справку дадим. С печатями.
— Ты серьезно? Я же невежда, недоросль? Чему я научу твоих головорезов? Свободу любить?