Геннадий Абрамов – День до вечера (страница 6)

— Ну, что же вы?

Скоромцев круто наддал плечом, перехватился руками, держась за верхний, поручень, и, оттолкнув рядом стоящих, вывернулся, встал к девушке лицом.

— Скоро остановка. Надо успеть.

— Я впереди.

— Конечно, — улыбнулась она. — Иначе нам не пробиться.

Разнялись. Скоромцев, обойдя ее, пошел первым. Она хватко, чтобы не отстать, держалась по бокам за плащ. На них ворчали, шикали, но он, непохоже на себя, решительно взрезал плечом тесноту, нахально, зычно требовал: «Разрешите! Позвольте! Пропустите» — и вел, тянул, протискивал девушку за собой.

2

Все так же промозгло, мглисто было снаружи.

Торопливо разошлись кто куда пассажиры, вышедшие вместе с ними, а они стояли у неосвещенного навеса остановки, по обе стороны обсыпанной окурками мусорной тумбы, избегая смотреть друг на друга, мучаясь молчанием. Скоромцев чувствовал себя неуверенно, робко, отчасти уже и сожалея, что вышел.

— Надо же, какой вы несмелый, — шутливо сказала она. — Почему вы молчите?

— А что говорить? Я не знаю.

— Для начала хорошо бы познакомиться. Зоя.

— Женя.

— Вот и прекрасно. А теперь пошли.

Приблизившись, Зоя взяла Скоромцева под руку. Он вяло, без охоты подчинился. «Куда? Зачем? Гулять по такой поганой погоде?» Шел и досадовал, что согласился.

Украдкой он получше ее рассмотрел. Одета обыкновенно: тонкий серый уталенный плащ, черный газовый шарфик, кепка, туфли. Старше, чем он думал, но — какая-то без возраста. Фигуристая и действительно хороша собой. Нет, не так. Красивая… Вот то, что она красивая, сейчас сильнее всего другого стесняло его. Сам он стыдился своей внешности, считал, что по-настоящему привлекательная девушка никогда не обратит на него внимания. А тут — обратила. На улице, сама. Не успев ни узнать, ни понять его хорошенько… Странно все как-то.

Прогулка была ему в тягость. Не нравилась погода, страшила неизвестность, вся эта непонятность, путаность ситуации. Идут под руку, в ногу, близко, касаясь плечами, а — чужие, далекие люди.

Он чувствовал, что она ждет от него начала, инициативы. Наверное, она хотела бы быть с ним смешливой, веселой и озорной, но только, наверное, если он начнет, если он ей в этом поможет, — чувствовал и понимал, тем не менее шел и забито молчал. Мама говорила: избегай случайных знакомств, никогда, ни при каких обстоятельствах не знакомься с девушками на улице, это опасно, Женя, очень опасно, ты даже не представляешь, как опасно, ты вырос, большой у меня, тебе уже можно сказать, что такое знакомство может плохо для нас кончиться; понимаешь, вплоть до того, что станешь инвалидом и никогда не сможешь иметь детей…

— Нехорошо, Женя. Я с вами, а вы думаете о ком-то другом.

— Извините… Мне надо опомниться.

— От троллейбуса? Давки?

— Не только.

— От чего же еще?

— От вас.

— Не понимаю.

— Я не ожидал, что вы такая…

— Смелая?

— Нет.

— Нахальная?

— Нет.

— Настойчивая?

— Нет.

— А, понимаю — легкомысленная.

— Да нет же, — улыбнулся Скоромцев. — Я не ожидал, что вы такая… красивая.

— Браво. Вы, кажется, просыпаетесь, Женя. Первый комплимент.

Скоромцева волновало касание, близость Зои. Он был недоволен собой — молчит, а если говорит, то мнется, тушуется, невпопад отвечает; мог бы говорить вольнее, смелее и не выглядеть таким смешным и глупым. Он боролся, силился заставить себя идти просто, по-дружески, вот как она идет, не слышать, не чувствовать, что она рядом. Но — не мог. Не знал, не умел, как взяться за себя, куда приложить старания, волю, как бы так изловчиться, чтобы унять, прогнать волнение, чтобы острота эта, направленность на запретное, грешное вышли и покинули его и он бы вновь стал самим собой, прежним — уравновешенным, спокойным, а она бы поняла, что он вовсе не рохля.

— Зоя?

— Да.

— А куда мы идем?

— Ко мне.

Еще вот ее прямота сковывала.

— Вы недалеко живете?

— Увидите.

Мама сказала, когда он звонил: хорошо, ужин ровно в восемь, минута в минуту, не опаздывай, иначе я буду волноваться.

— А который теперь час?

— Вы торопитесь?

— В общем, нет. Просто… Все вышло так неожиданно.

— У вас дела?

Скоромцев медлил, боясь ответить прямо, потому что думал, что, скажи он о маме — чего доброго, засмеется, решит, что он маменькин сынок, ну и вообще зависимый, слабый, никчемный человек.

— Говорите, Женя. Я вижу. У вас планы на сегодняшний вечер?

— А вы… что… забрали меня на весь вечер?

— Забрала, — она рассмеялась. — Как я могу вас забрать? Но, если откровенно, то мне бы хотелось, чтобы вы побыли со мной немного. — И, помолчав, тише, значительнее пояснила: — Мне одиноко, Женя. Очень одиноко. Пусто и не хочется жить.

— Не хочется жить?

Зоя, как-то торопливо изменившись, рассмеялась — смех получился притворным, ненастоящим:

— Скучно и грустно, и некому руку пожать.

Он посерьезнел. Внимательнее посмотрел на нее. И, подумав, пожалел. Поверил, что под неискренним смехом она прячет боль. И чувство это — жалость, сострадание к ней — неожиданно вышло сильным… Настолько сильным, что на какое-то время заместило и восхищение ее красотой, и касание, и близость, и растерянность, и досаду на себя, что выглядит в ее глазах не таким, какой есть.

Поколебавшись, он принял решение.

— Мне нужно позвонить.

Зоя понимающе кивнула и показала рукой вперед. Неподалеку, на углу, в укромной выемке между домами светлели рядком телефонные будки.

— Минутку, Зоя. Извините.

Скоромцев остановился, вежливо отнял руку и, отвернувшись, полез в карман, где лежала стипендия; двухкопеечных монет, он знал, не осталось — рассчитывал найти гривенник.

— Монетку? — сказала Зоя. — Не трудитесь, у меня есть. Вот, пожалуйста.

— Спасибо.

Он улыбнулся, принимая монетку, снова позволил взять себя под руку, и они не спеша направились к автоматам.

— Но если у вас что-то серьезное, — сказала Зоя, — то лучше не надо. Не стоит. Я как-нибудь сама справлюсь.