Геннадий Абрамов – День до вечера (страница 34)

— Известно, хлынет. Зачем под дождь-то идти? Соображаешь?

— Успели бы. Вдвоем бы, может, прежде дождя управились.

— Я тебе сейчас управлюсь! — вдруг взвился Егор. — Я тебе сейчас управлюсь, чертовка! Что — взялась мучать, да? До каких же пор ты меня терзать будешь? Да что ж это за жизнь наступила?.. Ну, Нюрка! Дождешься ты у меня. Вот помяни мое слово, прибью, будешь цапать. Раз ты простого языка не понимаешь.

От его угроз и крика Анне только вольнее сделалось.

— Ох, Егор, — сказала со вздохом. — Видно, и впрямь ты пустой человек. Нет у тебя души к людям. Не любишь ты их.

— Я тебе сейчас дам не любишь! — подскочил Егор. — Как это не люблю, когда все ко мне… с уважением!

— Лукавый ты. Не разглядели тебя хорошенько. Притворство одно.

— Дуреха ты слепая! Болтушка!

— И что ж. И какая есть. А правду давно тебе таила высказать.

— Правду? Правду, говоришь? — Егор подступил к ней вплоть. — Ну, Нюрка! Допрыгаешься ты у меня. Я тебя сейчас… и впрямь из дома погоню. А ну!.. Пошла к чертям отсюда, балаболка! Выметайся, говорю! К придурке своей, к горбатой! Чтоб духу твоего здесь не было!

— Разошелся-то, как молодой. Так я тебя и испугалась. Жди.

— Проваливай, говорю, лучше подобру-поздорову, а не то… силой выпихну!

— Тебе же спину ломит? Тебе же невмочь картошку копать?

— Ну, язва. Сейчас. Погоди у меня. Ты у меня ступеньки поскребешь, сейчас. Из луж у меня похлебаешь. Досыта, — он впопыхах натягивал сапоги. — Сейчас стартанешь у меня. Сейчас.

— Давай, давай, — поддразнивала Анна. — Смотри не перепутай сапоги-то. Забыл небось и одевал когда.

— А ну! — выпрямился Егор. — Поди сюда, живо!

— Лечу!

Она проворно увернулась от его рук, отбежала к окну и встала через стол от него. Егор пошел вокруг стола за ней. Она от него. Он за ней. Она от него — да со смехом, с едкими замечаниями. Егор, не поспевая за нею, бранился. Они кружили так, покамест оба не устали. Анна сама далась ему, остановилась перед ним — разгоряченная, улыбающаяся. Егор же пуще распалился. С ходу ухватил ее за ворот платья, грубо развернул от себя и стал выталкивать к двери. Анна удивилась, через плечо бросила ему: «Ты что, старый, никак сбрендил совсем?» И заупрямилась — изо всех сил теперь упиралась ногами, не поддавалась, а он все пихал и пихал, и тогда она рассердилась, позабыла себя, вывернулась и с размаху треснула его рукой по лицу.

Егор опешил. Не ожидал. Удар пришелся в переносицу, даже в глазах помутилось; он опустил голову на грудь и помотал ею из стороны в сторону… Немного отошел, опомнился. Лицо его сделалось враждебным, злым. И он пошел на нее с желанием отомстить, ответить тем же. Но ударить не мог, не пускало внутри. Толкал, толкал ее вон, сначала в сени, потом на крыльцо, и дальше с крыльца к ограде. Анна уже не смеялась. Отмахивалась от его рук, сопротивлялась, как могла, дышала теперь тяжело, прерывисто, и от бессилья, оттого, что он брал верх, стала браниться, кричать, обзывая его последними словами: «Скупердяй! Жмот! Мешочник! Несчастному человеку денег пожалел!» Егор вытолкал ее на сырую улицу, и здесь Анна принялась кричать еще громче, истошно, словно из последних сил, а Егор, набычившись, все толкал и толкал, рывками, в грудь, не помня себя… На шум потянулись любопытные — соседи и все, кто случился близко, около. Подходили несмело, останавливались и стояли, не веря своим глазам. Неужели это Егор с Анной? За столько лет не слышали, чтоб слово громкое или обидное было между ними сказано, и тут вдруг такое. Что ж это произойти могло, чтоб до драки рассорить?..

И стояли так и качали головами, покуда Клава Семенова, пришедшая на крик, не вмешалась. Она решительно, по-мужски отняла у Егора обкричавшуюся Анну и увела к себе в дом.

На следующее утро Анна, поблагодарив Клаву за ночлег, не заходя к себе, побежала напрямик к Веснушкиной. Была расстроенной после вчерашней ссоры с Егором и разбитой, вялой — всю ночь проворочалась, не спала — а как пришла, да увидала, что у Веснушкиной работа кипит, так и возрадовалась. Иван Стягин привел наконец с собой плотников, кроме себя еще четверых, и сейчас они дружно стучали топорами, молотками, пилили, втаскивали наверх, на крышу, где, стоя в рост, распоряжался Иван, обструганные, обмеренные бревна.

— Здравствуйте, мужички!

— А, теть Нюр, — отозвался Иван. — Здорово.

— Спасибо, Ваня, что не забыл обещание. А сама-то где? Хозяйка?

— Да тут вертелась. Не знаю.

— Вот растяпа старая… Вань! Чем помочь?

— Не надо, теть Нюр. Отдыхай. Без тебя справимся.

Но Анне тошно было так стоять, без дела. Осмотрелась она и приглядела себе работу — стала носить тес из-за ограды к дому, поближе к плотникам. Доски намокшие, тяжелые, насилу справлялась одна. Несла, а про себя ворчала на Елизавету, что в такое горячее время опять из дому скрылась; да и носить все б полегче вдвоем.

Скоро она совсем упрела. Бросила. Присела на бревно отдохнуть. Жарко, платок с головы скинула. Похвалила мужиков:

— Вот молодцы, ребята. Как у вас споро выходит.

— Теть Нюр, — крикнул ей сверху Иван. — Я слышал, ты Егора своего отлупила?

Анна тотчас потупилась, сникла.

— Грешна, Ваня. Верно, стыдно вспомнить. Побились мы.

— А за что ты его отдубасила?

— Заслужил, значит. Без дела не тронула бы.

— А он, говорят, обиделся, знаешь? Бабы судачат, на развод поехал подавать. С утра видели его. Туча тучей.

— Ну, Ваня. Он сам себе голова. Пусть, если так.

— Вот возьмет и насовсем от тебя сбежит.

— Не сбежит. Это с усталости у него. Пройдет. Образумится.

— Ну, а вдруг? — с улыбкой, развлекаясь разговором, пытал Стягин. — Что тогда делать станешь? Одной на старости лет…

— Да уж чего хорошего.

— А ты, я смотрю, не грустишь. Уверена.

— С людьми я, Ваня. Не пропаду. Про какую ты грусть говоришь?

А Егор, поднявшись чем свет, оделся по-воскресному, жевнул всухомятку что с вечера в доме оставалось, выкурил папиросу и с тяжелым сердцем пошел в свои любимый лес. Бабы, знавшие про вчерашнее, провожали его с интересом, строя догадки, что теперь дальше будет, а он шел, не обращая на них внимания, и дорогой думал: «Ударила. Рука поднялась. Дожили. Другим душу отдает, а меня можно и по мордасам». Егор все решить не мог, как ему теперь быть. Просто так, без вмешательства все это оставить он никак не хотел. «Разводом ее пригнуть разве?.. Да нет… Не солидно, смех один… Или к брату укатить на недельку? Пускай тут без меня прочухается». Он медленно шел краем леса, любуясь сочной желтью редеющей на деревьях листвы, облысевшими серыми взгорками, разбегающимися по сторонам, разползшимися после дождей суглинистыми тропами, делящими лес на длинные кривые улицы и уютные переулки… На поляне у пруда он прилег на выжженную сухую траву под высокой плотной елью. Закурил…

Вышли к пруду отдыхающие из соседних дач — женщина и двое молодых мужчин с собакой. Искупали собаку, посмеялись. Ушли.

А Егор сидел, и курил, и думал. И досадно ему было, устало и одиноко…

Теперь не от дач, а из лесу вышла на поляну женщина. Она была в светлом плаще и шла, переламываясь из стороны в сторону, ведя на привязи послушных коз. Егор узнал Веснушкину. Она прошла близко возле него, но не остановилась, не поздоровалась, лишь скользнула по нему цепким взглядом и торопливо отвела глаза.

Егор поднялся и скорым шагом нагнал ее.

— Здравствуй, Лизавета.

Она не ответила. Не сбавляя шага, поддернула ближе к себе коз и покосилась на Егора с откровенной враждебностью.

«Ишь, дрянь какая, — рассердился Егор. — Ей помогают, из-за нее, паразитки, чуть семья не распалась, а она еще нос воротит… И носит же земля нелюдей».

Они шли молча по исполосованной телегами лесной дороге — Егор вдоль одной колеи, Веснушкина вдоль другой.

«И куда я с ней прусь? Зачем?»

Вскоре лес кончился, показался край поселка.

Егор спросил:

— К тебе нынче плотники обещались. Пришли?

— Заявились, дармоеды. До снега дотянули.

— И Анна у тебя небось? Помогает?

— Откуда мне знать? — раздраженно сказала Веснушкина. — Делать ей нечего. И ходит, и ходит. Блаженная она у тебя какая-то, — подняла на Егора глаза и едко, с недоброй усмешкой спросила: — В святые, что ль, метит?

Он пожал плечами.

Опять замолчали. Теперь шли по поселку, сворачивая из улицы в улицу — к пепелищу. «Ну и приду, — грустно, потерянно думал Егор, шагая обок Веснушкиной, — и чего?.. И сам не знаю… Помиримся, наверное. Может, и подсоблю, и поделаю что. А потом?.. Пустое все. Против воли, против сердца ничего не хочу… А как устоять?.. Нет, видно, уж не совладать мне с нею, не совладать. Одолеет она меня… Что ж это такое в душу-то вкралось, что ни силы, ни стойкости прежней теперь во мне нет? Что ж это за хворь за такая, что ровно все изнутри повыела, а я и не помню, как и когда?»

— Вон, — сказала Веснушкина. — Твоя сердобольная. Вместо меня там командует.

Егор посмотрел вдаль, вдоль улицы, и увидел у калитки возле пепелища Анну. Она навстречу им приветливо махала платкам.

— Ох, Лизавета, — упавшим голосом сказал Егор. — Когда ж это все у тебя кончится?

— И не говори, — вздохнула Веснушкина. — Сама умаялась, дожидаясь.