Геннадий Абрамов – День до вечера (страница 3)

Из своих деревенских я первая коровку отвела. Помню, срами-и-ил меня народ. Иван даже бить порывался, только я все одно отвела. На поповском дворе, где Совет основали, привязала ее, маленько поплакала да и ушла. Правда, когда на другой день за молочком пришла, наливают мне, не поверишь, с лепешками, прямо эти… котяхи поверх плавают — ну я, известно, и осерчала — рабочие они, с заводов, живого вымени и не видали никогда, одна забота у них — покрепче винтовку держать. Из колхоза, сказала, не выйду, а коровушку, вот как хотите, назад возьму, мне без нее жить, говорю, нечем. И увела.

Однако по всему теперь ясно видела — будет у нас другая жизнь.

Как раз тут и Василий, брат, из бегов вернулся — раненый, на первой той войне пуля его ударила. За ним вскорости и Катерина с Татьяной, уже барышни.

За Татьяну Кузьма прямо на другой день и посватался. Свадьбу сыграли. Потом. Василий женился — я тогда молодым на их пустой двор телочку привела — радовалась я, что все у них теперь не как у меня, а по любви, по согласию. А следом пришел ко мне Катерину в жены просить Петр Николаевич, большевик, что у нас в селе на постое стоял. Катерина в чайной работала, так он увез ее прямо оттуда — только фартучек отвязала. Села в тачанку к нему и укатила. И ты гляди ведь, не пожалела — ведь Петр Николаевич для такой красавицы все ж староват был. Ну, зато всю жизнь душа в душу.

Всех пристроила, а у самой еще сынок народился, опять его Мишенькой назвала, уж больно мне хотелось — Мишеньку. И жизнь вокруг вроде и ничего, красная. Тяжеловатая, а — справедливая.

Но тут вдруг начали стрелять колхозных председателей — известно кто: кулаки да бандиты. Постреляли, не поверишь, всех крепких мужиков, которые у нас за колхоз стояли, и, править некому. Тогда меня выбрали.

А я что? — чурка с глазами, у меня и всего-то полтора класса.

Ну выбрали и выбрали. Ладно, думаю, авось справлюсь.

На другой день пришла в правление, и, как заглянула в книги ихние, так и ахнула. Нет, говорю, отстраняйте, все дело вам провалю. Еле буквы разбираю, а вы меня таким огромадным хозяйством командовать ставите. Да еще какими людьми в придачу.

А они говорят: ничего, товарищ Павловна — так меня Павловной вскорости на всю округу величать стали, — ничего, мол, где своим умом не достигнешь, поможем, на то она и Советская власть.

И верно, приставили ко мне шустрого такого мальчонку — смека-а-алистый, комсомолец — пошло у нас дело. Но ох же, признаться тебе, и боялась я. Что убьют. Днем смело езжу, амбары у кулаков чищу, а вечером домой лесной тропкой хожу, задами; чай, верст пять лишних сделаю. И не за себя боялась — больше за Мишеньку, как он-тут без меня сиротой останется. Помрет ведь, не выживет, и жизнь моя тогда вся — прахом.

Отчего я с мужем жить перестала

Вот, сынок. Не уберегла я и второго Мишеньку.

А какой паренек рос — крепенький, умненький, все мне помогал. Восьмой годок пошел — надо бы в школу.

Мишеньку сам отец утопил, Иван. Гроза была на Ильин день, а ему зачем-то в город понадобилось. Взял у меня не спросясь лошадь, Мишеньку посадил и поехал. Речка наша от грозы поднялась, а они все одно бродом захотели, а лошадка забоялась, споткнулась, телегу и перекувырнула.

Люди говорили: прости его, он плавает плохо. Как прости, как? Не могу я. Сам выплыл, а сына — родного сына — утопил.

А я-то, глупая, загадывала — один он у меня не болел, в трудное время, а вырос, в школу бы надо.

Я тогда, чай, взаправду с ума сошла. Всю речку избегала да исползала вдоль и поперек, обыскалась вся. Почитай, двое суток кряду. Потом нашла. Лежит так на бережку один, головка в воде, видать, всплыл недавно, и вот теченьем прибило. Синенький… Плачу. И сейчас плачу, хоть сколько лет прошло…

Ну, похоронила я его и — озлобилась. Даже в колхозе на невинных людей кидалась, какая-то лютость нашла, обидела многих, каюсь. За Иваном охотилась. Он из дома убег, в лес, в банду, а оттуда мне страшные записки слал.

А тут, вишь, в райцентре прослышали, что председатель, я то есть, вроде не в своем уме. Шибко с народом жестока, прямо чересчур. Житья, мол, от нее не стало, и никакой справедливости.

Приехали — обходи-и-ительные такие. Сперва меня послушали, потом народ. И порешили послать меня от греха на учебу. Рассудили, что всем от того будет прямая выгода.

К этому времени, сынок, я уж партийная была. В 28-м году записалась. Ослушаться не могла — поехала. Сама не своя, а поехала. В Калугу. Учиться большевистскому делу в партийной школе.

Как я экзамен сдавала

Известно, меня не просто так посылали. Из района такую бумагу привезли, с печатью, и прямо мне на руки отдали, чтоб, значит, взяли меня в школу безо всякого-якого. Однако все одно мне там экзамен устроили.

Как сейчас помню: вхожу, а они втроем рядком сидят, за столом со скатертью, и на меня разом смотрят.

Садись, говорят. Бумагу мою прочли каждый отдельно, вроде как со вниманием. Ну, хитрецы. Я ж чувствую, что они и так всё про меня знают.

Ну, перво-наперво, как настроение, спросили, как дела в колхозе, еще что-то — все, значит, для отвода глаз. Потом один, который с левого краю сидел, спросил про мое образование. Не застеснялась я, бойко так говорю: почти что два класса. Улыбнулись они и промеж себя пошептались. Тогда другой, что в середке сидел, спрашивает: «А знаете вы, товарищ Павловна, сколько у нас частей света существует?» Известно, говорю, знаю — две их. «Интересно, интересно, — говорит. — И какие же, не скажете нам?» Отчего же не сказать, говорю, сказать можно. Две их, части-то. Всего две и есть — солнышко да месяц.

Помолчали они, головки склонили. Потом крайний опять говорит: «Хорошо, товарищ Павловна. Завтра приходите на занятия. В девять утра».

Во как, в девять утра. Не моргнули даже, не посмеялись, что я как есть чурка с глазами. В девять утра, говорят, приходи, и точка. Сдала, мол, экзамен.

Это я потом уж догадалась, что тогда ерунду им сказала. Надо бы Америку сказать да нашу, как ее, Европу, а я, вишь, ляпнула: солнышко да месяц.

Как я отца твоего полюбила

Впереди меня он сидел, а я аккурат за ним, на второй парте. Стал он за мной ухаживать, В общежитие заходил. Вместе, два старика, уроки готовили.

Хороший был у тебя отец, сынок. Правда, маленько горяч для жизни, но отходчивый, и как отойдет — жела-а-анный.

У него тоже, сынок, жизнюшка не заладилась. Жену его как раз под Калугой поезд пополам разрезал, и остался он с сыном, Петькой. Печа-а-альный такой первое время. Оба мы с ним были в кручинушке.

Вот за уроками, слово за слово, и договорились мы с ним новую жизнь вместе начать. Оба хлебнули горюшка, оба знаем почем фунт лиха — вдвоем, решили, покрепче силой будем.

Ну, договорились и договорились, только, говорю, знаешь, Никитич, у меня ведь покуда Иван. Неразведенная я. Поеду, говорю, расквитаюсь допрежь с ним. Езжай, отвечает, это надо.

В школе к выпуску дело шло, второй год к уклону, отпросилась я на пару деньков и поехала к себе, к Ивану в гости.

Как сейчас помню, взошла на крыльцо, дверь-то отворила и вижу: сидит мой Иван с бабочкой — чай с блюдцев пьют. Это он, значит, вроде как семью без меня завел, новую — и ми-и-ирно так пьют.

Известно, струхнул Иван-то, как меня на пороге нежданно увидел. А у меня, вишь, как назло с сердца схлынуло. Хочу рассердиться, даже нарочно хочу, а не могу. Стою молчу, и они молчат, блюдца на весу держат у губ, вроде как кусают краешек, — и так мы молча друг на дружку нагляделись.

Ладно, говорю, хлеб-соль вам — повернулась и пошла в Совет.

Нет, сынок, не простила я его. Может, еще лютее возненавидела, а — вишь вот. Раздобрела что-то, пожалела — а ведь он у меня родного сына утопил.

Видать, шибко я отца твоего полюбила.

Ну, заглянула я в Совет, старых своих товарищей с радостью повидала, ночку у них провела, песни попела, рюмочку выпила. А на другой день поутру села на поезд и обратно в Калугу.

А все ж я не попусту съездила. Возвернулась с легким сердцем — отпустило меня, не было у меня ни перед кем более долга. Да и край родной повидала, людей милых.

И когда нас спрашивать стали, куда, мол, хотим на работу партийную, какой колхоз поднимать, я и говорю: в Рязань поеду, к новому своему мужу.

Как еще два сынка народились

В Шилове, под Рязанью, поставили меня сразу в Совете вторым лицом, по-нынешнему — заместителем. А отец твой по партийному делу не захотел — то портняжил, то лес ходил валить. Беспоко-о-ойный, с норовом.

Родился там у нас вскорости Юрочка, а Петька, брат твой по отцу, с нами отдельно жил, у свекра со свекровью.

Жизнь у нас с твоим отцом пошла ладная, почти без ссор, и к народу я опять подобрела. Только вот, признаться тебе, былого огня что-то во мне поубавилось, и мало-помалу домашняя я становилась, общественные дела вроде как и потом.

Небось, и не знаешь, что за время было. Право, все нервы себе выкрутишь.

И отец твой в Москву захотел — вынь да положь ему столицу. Признаться тебе, это я его, грешная, надоумила. Чай, он-то, отец, думал, что это он своим умом достигнул, ну да я и не мешала ему так по-своему думать, пускай.

Вот и махнул он в Москву. Один сперва, вроде как на разведку — э-э, кажись, я ж тебе про то сказывала?.. Ты меня, сынок, останови, если что, — у самой-то у меня памяти ни шиша нет… И где только я ее потерять умудрилась?