Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 84)

— Садитесь. Позвольте представить: капитан госбезопасности Румдальцев, Яков Петрович. Как бы «Евлампий». — Майор осклабился.

Оборотень развел руками извинительно и огорченно улыбнулся.

— А где настоящий резидент? — продолжал майор весело. — Расстрелян и сожжен. Пепел развеян. Вот, Яков Петрович сыграл в лучшем виде. Спросите зачем?

Званцев молчал. Яков Петрович встал, подошел и снова дружески улыбнулся. Выглядел он несколько иначе, нежели всегда. И одет был по-другому, и помолодел изрядно. Заметив изучающий взгляд Званцева, серебристо рассмеялся:

— Я же объяснял, что владею гримом. Вот что, Владимир Николаевич… у нас есть предложение…

— Хотите завербовать? Чепуха. Я русский офицер. — Презрительно хмыкнул, сплюнул под ботинок и растер. — Надеюсь — понятно?

— Да оставьте вы глупости ваши! — рассердился Яков Петрович. — Игра сделана, вы проиграли, хотите пулю в затылок? Не заваляется! Только учтите: есть такой старый прием: во всех газетах мы распубликуем, что арестованный эмиссар РОВС продал на допросах всех и вся, и, заметьте, подтвердим документами и фотографиями. За что умирать станете?

— За свои личные отношения с Господом, товарищ. Не понятно?

Майор пожал плечами, бросил взгляд на Якова Петровича:

— Трудный тип, вы правы. Ладно. Карты на стол. Кроме публикации многодневная пытка. Например: засунем в мокрый сыромятный мешок, поставим в камеру — пятьдесят на пятьдесят на метр двадцать — под лампы в пятьсот ватт. А? Мало станет — иголками обработаем. Мало — член подключим к двухсот двадцати!

— Двумстам двадцати. А где возьмете? В городе у всех сто двадцать семь…

— Ладно… — Взглянул исподлобья. — Заметьте, Владимир Николаевич… Мы разговариваем, оружие у вас под пиджаком, а вы не рискуете воспользоваться… Или уже догадались? Что ваш «вальтер» — ерунда?

«Оглоушил… А с другой стороны? Ничего нового. Где-то под коркой давно бродило скользкое предположение. Значит — правда. И настоящих трупов — всего два. И «голов» на сейфе товарища Свердлова — нет. Иллюзия. Отдадим должное: «Евлампий» сыграл как артист Императорских театров… Ладно. Мышеловка захлопнулась. Выхода — нет. Один день жизни — год надежды. Можно попытаться. Перед кинокамерой выступать не заставят, ни к чему им. Заставят искать-приманивать оставшиеся «гнезда». Уверены: деваться некуда, спалю всех. Не так уж и глупо…»

Вытащил «вальтер», положил на стол.

— Вы его в музей. Ловко вышло. А патрончики — как настоящие.

— Пули — специально сделанная пластмассовая оболочка. Внешне не отличить. Что вы и подтвердили. Попадание — всего лишь синяк. В лицо, слава богу, вы никому не выстрелили. — Майор не скрывал глубокого удовлетворения.

— Валяйте, товарищи. Излагайте «плант»».

Урок литературы. Две недели назад Анатолий предупредил, что сложный. Александр Фадеев, «Разгром».

Тема энтузиазма не вызвала, мы все предпочитали книжки легкие, бездумные, по прочтении которых в голове мало что оставалось, зато и напрягаться не надо было. Этот же роман ныне знаменитого писателя казался нудным, скучным, он повествовал о вещах совершенно очевидных: Гражданская, славные подвиги — ну, что еще там было? Грешен: перелистал по диагонали, ничего не понял, не запомнил и с тоскою в душе явился на урок.

Анатолий, судя по его мрачному виду, ничего другого от нас и не ожидал. «Н-да…» — только и сказал. Кто-то с камчатки подал голос:

— В фильме братьев Васильевых «Чапаев» проблематика обозначена четко и ясно. А у Фадеева — расплывчато и невнятно!

— Возможно… Завершим разговор кратким резюме. Я надеюсь, что вы поняли главное: по Фадееву Гражданскую войну выиграли самые обыкновенные люди. Вороватые — вспомним, как Морозка крал дыни с баштана; прелюбодеи блистательно выписанный образ Вари свидетельствует от этом. Она отдается любому желающему, без любви, просто так. А ведь у нее есть муж. И, наконец, самое главное, наверное… По приказу командира отряда врач Сташинский убивает больного партизана Фролова. И еще: отряд отбирает последнюю свинью у семьи корейцев, обрекая тех на голод и умирание. Все эти коллизии не характерны для советской литературы, странно, что никто из вас не обратил на это внимания.

— Вы хотите сказать, что Гражданскую войну у белых выиграли… негодяи? — Все тот же голос. Интересно, кто это… Но я не могу оторвать глаз от вдохновенного лица учителя. А вообще-то странно: что это за голос такой? Я не слышал его раньше.

— Фадеев утверждает своих героев реальными людьми, из глубины земли. Все они шахтеры. Все они пошли защищать советскую власть, потому что жизнь им казалась простой и немудрящей, как муромский огурец с Сучанского баштана. Но ведь эти реалии как бы и доказывают непреложную силу советской власти. Более всего доказывают… — Анатолий едва заметно улыбается. Вот фрукт… Как лихо. Сначала — безумная правда, потом — позолоченная пилюля, чепуха. Какой же я идиот! Ничего. Вернусь домой — прочту. От корки до корки. Интересно как… Контрреволюционную литературу днем с огнем не найдешь, а она — под боком! Чудеса…

— Вы не должны были настаивать на сомнительных страницах! — вещает голос. Я вижу Анатолия в сопровождении толстой дамы. Они медленно идут по коридору и беседуют.

— Но в разработке Наркомпроса ни слова не сказано о «сомнительных страницах»! — парирует Анатолий.

Ладно. Разберемся. Я все же крупный идиот…

Домой идти не хочется. Летний закрыт — начало зимы. Куда податься? И я направляюсь (или ноги сами несут?) на Конногвардейский. Знакомый путь… Позади Адмиралтейство, сад, поблекший купол Исаакия; вот и бульвар, две Славы на чугунных немецких столбах готовы взлететь и умчаться; а вот и скамейка…

Здесь увидел Раскольников девочку и решил спасти ее, вырвать из рук сластолюбца. А потом горько жалел о двадцати копейках, отданных городовому. Чтобы тот увез несчастную на извозчике. Ладно. Я пришел.

Вот он, дом. Два окна квартиры поблескивают тщательно вымытыми стеклами. В тот раз я зашел с черного хода. Таня попросила не привлекать внимания Федорчука и Кузовлевой, царствие им небесное. Таня-Таня, во что ты меня втянула, зачем…

Что-то не так. Милая, добрая Серафима Петровна не похожа на убийцу. Вряд ли она могла сделать такое. Но ведь сделала? Таня сказала об этом весьма определенно. В чем же дело?

Знаний специальных нет, методологией ЧК не владею, остается только печенка. Надежнейший инструмент революции. Чую печенкой: что-то здесь не так. Не вытанцовывается. Не склеивается. Осколки зеркала никак не складываются, ничего не видно. И спросить невозможно. Серафиму теперь ищи-свищи. Пока сама не пожелает — вряд ли и встретимся.

— Дерябин!

Оглядываюсь. «Эмка». Из окошка делает ручкой товарищ Дунин. Да как же это он подкатил так бесшумно, так незаметно? Однако я лопух…

— Садись… — Он услужливо открывает заднюю дверцу. Куда денешься? Не бежать же вскачь по бульвару? Да и бесполезно. Влезаю, располагаюсь, Дунин приказывает шоферу ехать к дому четыре. Как они меня выследили?

— Вы следили за мной?

— Есть разговор. Очень серьезный, Дерябин.

Останавливаемся на углу Литейного и Каляева. Этого подъезда, ведущего в недра, я раньше не замечал…

Никуда не поднимаемся. Дунин заводит меня в комнату без окон. Нестерпимо бьет свет настольной лампы. Дунин усаживается, предлагает «устраиваться». Сажусь на стул, он стоит странно: лампа выжигает глаза. Но с места стул не двигается.

— Он привинчен, — дружелюбно объясняет Дунин. — Ты должен нам помочь…

Вот оно. Возмездие. Этого следовало ожидать. Сунул мизинец — всей лапке пропасть. Ишь, как стелет…

— Мы пасем и пытаемся выявить антисоветский монархический центр. Я бы сказал и точнее — контрреволюционный. Но революция позади, советская власть крепка и нерушима, так что такое название как бы лучше. Пока мы знаем… знали только Лену и осужденных ныне к высшей мере не то родственников, не то подельщиков, не то родителей Лены. Мы не смогли этого установить. И эта часть — прошлое. Настоящее: Таня, тебе хорошо известная…

— А… Серафима? (Не валяйте дурака, товарищ… Не станете же вы убеждать меня, что ничего о ней не знаете?)

— Спасибо. Знаем. И вот здесь самое серьезное, Дерябин. Эту даму мы подставили милой девочке. С прекрасной, достоверной легендой. Но… Никуда дальше не продвинулись. И вот теперь мы просто вынуждены обратиться к тебе. Девочка души в тебе не чает. Я убежден: подъедешь на кривой — объедешь на вороных. Она посвятит тебя во все. Она тебе верит безраздельно! Другого выхода, товарищ Дерябин, нет. Решай.

— А это не очень гнусно? — В моем голосе нет и тени насмешки. Так, деловой вопрос. Он всматривается остро, но успокоенно мотает головой.

— Морально то, что полезно рабочему классу. Фадеева читал? Помнишь, как врач отравил партизана во имя победы? Ну, и то-то…

Часа полтора он подробно и доходчиво объясняет, что я должен говорить Тане, о чем следует молчать. Как себя вести, если удастся попасть в компанию монархистов или кто там они… Могут оказаться и террористами, и отравителями, и диверсантами. Главный метод: когда мы нравимся женщине и желаем выведать у нее какие-то тайны — мы должны добиться ее расположения, безумной любви, ласки. В постели (он так и произнес, без усмешки) и «через лобзанье» получить все, что требуется.