Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 81)

Впереди показался холм, его огибала речка, довольно широкая.

— Это наша красавица! — провозгласил шофер. — Кабы дело весною было пришлось бы на лодке переправляться, в это время город как бы на острове получается. А сейчас проедем в лучшем виде! Вам куда?

— Монастырь видишь?

— Психовскую больницу, что ли? Вот вам повезло… В самое что ни на есть говно и угодите! На фиг вам?

— Я инспектор из Наркомата здравоохранения. Подвезешь прямо к проходной и жди. Порожняка у тебя не будет — еще двести рублей! Да… Если кто спросит — кого привез и откуда — отвечай, как я сказал.

За разговором подъехали к воротам, сбоку топорщилась проходная из грубо сколоченных досок. Поверху монастырской стены шла колючая проволока в два ряда.

Постучал, появилась заспанная физиономия в голубой фуражке, осведомилась грубо:

— Чего?

— Разговаривать как положено! — прикрикнул, показывая удостоверение.

Вахтер распахнул дверь с такой скоростью, словно встретил любимую или должника с деньгами. Званцев вошел, прищурившись, взглянул на портрет Сталина, приказал:

— Начкара — сюда!

Часовой схватил колокольчик — таким некогда вызванивали на уроках тут же появился заспанный мордатый начкар. Вглядевшись в лицо Званцева, взял под козырек и застыл.

— Я… — Званцев раскрыл удостоверение, сунул под нос. — Мою машину на территорию. Никого не пускать. Никаких вопросов! Где главврач? Советские сокращения усваивал при подготовке дольше всего. В голове не укладывалось: ну почему «гостранснаб»? Или: «Восценуппос». И если первое еще можно было как-то понять, то со вторым так и не разобрался. Позже инструктор объяснил: «Всесоюзный особый центр управления поставками». В утробе скорбных домов (на пороге одного из них теперь стоял) и возникают подобные названия…

— Так что… Имею… — Начкар вдруг натурально начал икать, от чрезмерного усердия, должно быть. — Как бы вы — за мною. Имею… показать.

Званцев догадался: начкару хотелось упомянуть «честь». Но — не решился. Мало ли что…

И вот табличка: «Главный врач». Фамилии нет, название опущено. Видимо, доктор тоже не желает, чтобы каждый день назойливо мозолило взгляд мутное слово: «Психиатрическая больница». Что ж, прав…

Вошел без стука, женщина лет сорока что-то записывала в тетрадь; подняла глаза, взгляд безразличный, видимо, к начальственным посетителям здесь привыкли давно.

— Я из Москвы. НКВД, Главное управление госбезопасности. — Раскрыл удостоверение, она даже не глянула.

— Что… вам угодно? — Дрогнули ресницы, застыло лицо, страшное название все же вывело из равновесия.

— Свободен, — бросил через дверь начкару. — Списки больных. Меня интересуют женщины девятисотого-девятьсот третьего года рождения. Только русские. Только с необычным психиатрическим анамнезом. Мании. Навязчивые идеи. Пограничные состояния.

Бросила удивленный взгляд:

— У вас… специальное образование?

— Минимум необходимых знаний. И поскорее, если вам не трудно. Я спешу…

Молча открыла сейф, вынула и положила на стол с десяток папок.

— Больные вашего… так сказать, интереса…

На стол легли еще три папки. Начал с них. Первая и вторая оказались малосодержательными: рабочая Воткинского завода, восстание против Советов, сумасшествие на этой почве навсегда. Пожилая дама из дворян, местная помещица, спалившая экспроприированную у нее усадьбу. Третья…

Это было то, что искал: «…все время возвращается к мысли о своем «царском» происхождении. Настаивает. Приводит доводы. Малоубедительные, типа: «У нас во дворце». Или: «Моя мать, Императрица…» Прописная буква в слове «императрица» была старательно зачеркнута, сверху стояла строчная. «Кто-то не сдержал верноподданнических чувств…» — подумал удивленно.

— У вас тут есть… монархисты? — спросил с усмешечкой.

Она изменилась в лице, мгновенно поблекла.

— Бог с вами… То есть — нет! Никогда!

— Опровергать серьезные обвинения следует без эмоций… — произнес равнодушно, этот безразличный голос испугал еще больше.

— Вы… Арестуете меня? Это я зачеркнула. Не знаю… Так вышло.

— Пусть приведут… — заглянул в папку, — Иванову. Ваше мнение?

— Шизофрения. Она не представляет опасности.

— Это решаем мы.

— Простите. Я сказала, не подумав.

Больную привели две санитарки, осторожно усадили на стул и удалились.

— Я из Москвы, — представился Званцев. — Из наркомата. Вы можете идти, — повернулся к главврачу, та наклонила голову почти по-военному и вышла, аккуратно притворив за собою дверь.

Больная выпрямилась, в глазах — светло-серых, острых, мелькнул гнев:

— Я не понимаю ваших глупых словечек. Извольте говорить внятно!

«Однако… — подумал Званцев, вглядываясь в ее худое, дергающееся лицо. Кожа у нее была серая, жеваная, обвисшая, хотя воображение подсказывало, что когда-то эта женщина была красива. — Рост высокий, вряд ли великая княжна. Кость узкая, комплекция субтильная. Анастасия Николаевна была скорее в деда, Александра III, нежели отца… Ну, да чем черт не шутит. В этом доме и меня в карлика превратят за раз-два…»

— Наркомат — это… Народный комиссариат. Я думаю, вам уже говорили об этом. Разъясняли. Не в ваших интересах обнаруживать столь непререкаемую враждебность… Н-да-с… Итак — здравоохранение. Я из отдела, который занимается психиатрическими учреждениями. Вы много писали.

— Много. Вы хотите сказать, что мои письма дошли до адресатов?

«Ошибка… — Званцев даже смешался немного. — Ну, конечно же! Письма этих несчастных, скорее всего, подшиваются в их историю болезни. Ладно».

— Я не это хотел сказать. Нас уведомили. О том, что вы много пишете и в разные инстанции, учреждения. Мне поручено разобраться по возможности. Итак, вы — Иванова, Надежда Владимировна, 1901 года рождения.

— Я — Романова! Анастасия Николаевна! — перебила яростно.

— Об этом — позже… — Званцев заглянул в «Дело». Какая женщина… Какой напор, как уверена в себе… — Меня интересует точная дата вашего рождения. Здесь ее нет.

Тень пробежала по ее лицу.

— Раз нет — незачем и спрашивать!

— Или… вы не знаете?

— Да что же вы мучаете меня?! И какое это имеет значение?!

— Имеет, представьте себе. Итак?

— Я… Я забыла!

«Лжет… Вполне очевидно лжет. Почувствовала подвох, ловушку. Если назовет чужую дату — попалась. Свою — попалась. Анастасии же Николаевны… Да. Не знает. Еще один вопрос…»

— 5 июня. Эта дата пробуждает в вас… хоть что-нибудь?

— Нет. Я не хочу разговаривать.

— Вам придется. А 22 декабря?

— Нет!

— Когда ваше тезоименитство?

Она не отвечала, смотрела в окно. Несчастная… Она всю жизнь видит стены и в гроб сойдет среди этих белых монастырских стен… 5 июня день рождения Анастасии Николаевны. 22 декабря — ее именины.

— Слова «швибз», «швыбз», «швыбздик» — говорят о чем-нибудь?

Поджала губы, процедила презрительно:

— Совдеп… Какие еще слова, кроме матерных, вы знаете…

И на этом — все. Она — если она Анастасия — не может не знать, как именно называли ее в семье. Милая кличка. Пограничная, правда, но все равно — милая. Сказать? Промолчать? Что ж… В конце концов у каждого есть долг.

— Мой долг сказать вам, сударыня… — Ее брови взлетели к потолку и даже выше. Такого обращения она не слыхала лет двадцать — по меньшей мере. — Вы — не Романова. И поверьте: в ваших интересах не настаивать на этом имени. Романовы отошли… в прошлое. Вам надобно забыть.