Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 113)

— Ну, вот… — говорю некстати. — Кто ищет — тот всегда… Да.

Они снова копают, и на краю ямы появляется мощный череп: черный, видны остатки волос, оскал сверкает… золотом.

— Боткин? — говорит Карсавин. — Нет. Скорее, Анна Демидова…

— Да оставьте вы свои глупости! — кричит Таня. — Оставьте. Нужны доказательства, а не болтовня!

— Доказательства есть, — Карсавин показывает челюсть с золотыми зубами. — Золото. А работа — ремесленная. Это же видно… Только служанка могла себе сделать такие…

И еще один череп. Зубы вставные. В отличие от первого, они сделаны из белого, совсем не потемневшего металла. И «работа»… Даже я вижу, что она — ювелирна. Дантист обладал несомненным талантом.

— Женщина… — бормочет под нос Валентин. — Лет пятидесяти или чуть меньше… Это не сталь, не серебро — тем более. Это — платина. Ясно.

— А почему не мужчина? — вопрошает Карсавин.

— Долго объяснять… Я окончил три курса медицинского, я понимаю… И зубы… Гений делал. Можно на выставке показывать…

— И это значит…

Я вижу, что Карсавин не в состоянии осмыслить случившееся.

— Это императрица… — тихо говорит Таня. — Господа, этим нельзя рисковать. Закапываем и уходим. Дома вы составите протокол, подпишем все. Это будет доказательством.

Валентин и Карсавин мгновенно забрасывают яму землей, ставят на место шпалы, присыпают их.

— Ты обратил внимание? — тихо спрашивает Валентин. — Мозг цел! Невероятно…

— Почему? — Карсавин в недоумении.

— Потому что взгляни на мои ботинки! — кричит Валентин.

В самом деле… Ботинки на глазах покрываются синим налетом. Синим, с радужной пленкой.

— Серная кислота. Все понял? Мозг должен был сгореть! А он остался! Это мощи, святые мощи, господа, как хотите…

Он крестится, истово, мы крестимся вслед. Карсавин читает молитву:

— Подаждь, Господи, оставление грехов убиенным безвинно рабам Твоим.

Уходим. Я вижу: они все время оглядываются. Только Таня идет с угрюмым, застывшим лицом. Молча.

Ждем поезда. Валентин спрашивает:

— Ты… поговорила с Сергеем?

— Нет. Но это не поздно и сейчас. Сергей… — Таня берет меня за руку. — Званцев в тюрьме. Почти год. Твой отчим — замнач управления. Ты обязан поговорить с ним.

И меня прошибает холодный пот. Вот оно… Мои недавние страхи оказались не напрасными. Вещими.

— О чем? — Голос сел, слова бессмысленны.

Она смотрит удивленно:

— Не валяй дурака. Пусть поможет освободить Званцева.

Однако… Но как трудно, невозможно даже поверить в то, что они все настолько глупы и примитивны… Как жаль. Конец еще одной иллюзии…

— Господа, я — ваш единомышленник и не один раз доказал это. Вы знаете: я убил человека, чтобы спасти Таню, Серафиму Петровну… Остальных. Я полагаю, вы верите мне…

— И что? — Карсавин явно раздражен. — Это разные вещи.

— Как хотите. Капитан госбезопасности Полюгаев — человек чести и присяги, верьте на слово! Он… — Голос снова сел, я хриплю.

— Там нет и не может быть людей чести! — Татьяна похожа на бродячую рассерженную кошку. Куда что девалось…

— Девочка права… — цедит Карсавин. — А вам, молодой человек, следует исполнять приказы.

— Я не в армии.

— Вы в РОВсоюзе!

— Его нет, вы это знаете не хуже меня. Я не стану подставлять порядочного человека. Следует искать другой способ.

Они говорят, перебивая друг друга. Брызжет слюна. Как переменилось все. Как вдруг все переменилось… Неужели они такие же, как и те, кто гонит их в лагеря, сажает в тюрьмы, ставит к стенке…

— Нет другого способа. Способ один: убедить или заставить Полюгаева освободить Званцева. Любой ценой, — изрекает Валентин.

— В том числе и ценой твоей жизни, — говорит Карсавин. — Пойми и не ерепенься… Выхода у тебя нет.

— Выход всегда есть… Черт с вами. Поговорю. Только как мне известить вас? Хитрость — оружие пролетариата.

— Просто. При разговоре будет присутствовать Таня. Если что не так она выстрелит. Полюгаев погибнет геройски. А тебе останется выбрать: получить вторую пулю или продать нас. Мы заранее предоставляем тебе такую возможность… — Карсавин улыбается. Лучше бы он не делал этого. Валентин протягивает Тане маленький браунинг…

Они предусмотрели все. Но как странно: и те, и эти, оказывается, рассчитывают только на страх? Неужели это правда?

Таня отводит руку с пистолетом. Слава Богу, еще не все потеряно. И для нее. И для меня. Валентин улыбается безнадежно:

— Мне будет жаль, если… Впрочем, это твое дело, девочка… Ладно. Не в силе Бог, а в правде. Идите…

Весь обратный путь мы молчим. Я не могу простить Тане походя брошенное «не валяй дурака». Так говорят только тому, кто совсем безразличен. Совсем. Мне хочется заплакать от обиды и унижения. Хотя…

Что это значит: «не могу простить»? Я, кажется, попался. Потому что не может простить только тот, кто не любит. Я всегда говорил себе: люблю. Люблю эту маленькую девочку с синими глазами. Не потому, что она напоминает, похожа на ту, ушедшую навсегда. А потому, что… Нет. Просто. Без всяких «потому». Любовь истинная не нуждается в обоснованиях. Она любовь…

Свердловск. Идем пешком. Мимо дома Ипатьева. Вот, бездна открыта. До конца. И разве не должна гибель безвинных соединить нас? Разве это не так?

Таня останавливается.

— Возвращайся домой. Скажи отчиму, что любимую женщину удерживают любой ценой, даже ценой собственной жизни. Пусть едет в Ленинград. Пусть упадет на колени перед Ниной Степановной. Пусть молит о прощении. Милый, милый Сережа… Вам не жить друг без друга. Остальное — мелочь, чепуха. А теперь прощай.

— Но… — Я пытаюсь что-то сказать, беру ее за руку, — почему ты говоришь о них? О них, а не о нас?

— Потому что у них есть будущее, а у меня — нет.

Ценой собственной жизни… Она права.

— Таня! — бросаюсь к ней, — Таня, не уходи, я люблю тебя!

— И я тебя люблю. Прости Сережа. Ты все поймешь. Не суди меня.

Она уходит. У меня каменные руки и ноги, я не могу сдвинуться с места, хотя и понимаю: рухнуло все. Все…

Я сдал все экзамены; когда Анна Петровна вручала мне свидетельство об окончании десятого класса — она улыбалась так искренне, так радостно, что я забыл на мгновение обо всем. Впереди открывалась другая, неведомая жизнь, я не мог ей радоваться, какая уж тут радость, но ведь то, что должно наступить, увлекает помимо воли, потому что оно — загадка.

Поговорил с Трифоновичем. Он слушал меня, темнея лицом, наконец сказал:

— Ты ведь мальчик еще… Откуда это в тебе?

— Это не во мне. Это в… Ладно, не имеет значения, потому что прошлое не поправить. Но ты еще можешь поправить все! — Спросил: — Что со… Званцевым? Если можешь — расскажи.

В глазах отчима буря. Но он умеет владеть собой.

— Ладно. Я даже не спрошу — откуда ты о нем знаешь. Крепкий мужик… Он вызывал невольное уважение. Странно… Они борются за фантом.

— Нет. Не за фантом. Они хотят знать — жива или мертва царская семья.

— Ты… сошел с ума…

— Нет. Для них это важно. Они надеются, что когда-нибудь здесь, у нас, все переменится. И тогда кто-то из тех, кто остался, — вернется, может быть…