Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 109)

— У вас безобразный вид, — безжалостно заметил Званцев. — Вы похожи на только что отбитый бифштекс.

— Хам! — взъярилась Вера. — Ты спал со мной!

— Да, — кивнул. — У меня давно не было женщин и мне сильно захотелось. Это бывает. Но это не означает ровным счетом ничего. Вставайте, уже не долго…

Поднялась, отряхивая юбку от налипшей земли и хвои, сделала шаг и вскрикнула от боли.

— Я, кажется, вывихнула ногу!

— Здесь не танцы. Напрягитесь…

До места она шла, ругаясь площадно. Исчезла, растворилась очаровательная женщина из прошлого. Теперь это была одна из тех полупьяных баб, на которых насмотрелся еще в Гражданскую. Она раздражала его все больше и больше.

А лес густел и собирался в непроходимую чащу, идти становилось все труднее. Званцев уже и сам переставал верить, что отыщет отметку Соколова здесь, в бескрайней тайге. Но место отыскалось — невысокий, поросший травой и папоротником холмик. Званцев не заметил бы его, если бы не наткнулся взглядом на торчащий из сгнившей листвы офицерский полуистлевший сапог. Вера тоже увидела и вскрикнула, прижав кулачки к щекам.

— Испугались? — спросил насмешливо. — Не бойтесь. Живых здесь нет.

Она поежилась.

— Это… и в самом деле… они?

— А вот сейчас отроем… — сказал задумчиво и достал нож. — Тогда и узнаем.

Она не скрывала недоумения:

— Вот этим? Да на такие раскопки три дня уйдет!

Вот оно что… Ей под любым предлогом надобно слинять к начальникам и доложить об успехе. Ладно.

— Не уйдет, — покачал нож на ладони. — Через два-три часа все станет ясно.

— Что… узнаем? — спросила одними губами.

Взъярился:

— Что вы все придуриваетесь, сударыня? Станет ясно — есть ли… камушки. Вы ведь сюда за камушками пришли?

Покачала головой:

— Давайте теперь уйдем, мне худо, а завтра, поутру, отдохнув…

— Вы оповестите своих руководителей, — перебил язвительно. — Я не дурак, мадам. И это все. Теперь ждите. Других предложений нет…

Она покорно опустилась на траву.

Теперь нужно было убедиться, что в яме действительно тела расстрелянных. И если это так — незаметно подбросить бриллианты. Скорее всего, она возьмет их — тогда можно сказать, что из игры она вышла. Может быть, в НКВД слабы учет и контроль (нет оснований не верить «Федору Алексеевичу»), но бриллиантов из могилы Романовых (она ведь верит, что это — та самая могила) — ей не простят. Слишком значимо, слишком велико событие, чтобы можно было рискнуть и пойти на обман. Посмотрим — рискнет ли она…

Копал яростно, слава богу, земля оказалась рыхлой (уже дважды перерыта, подумал, — большевиками и Соколовым). На глубине сажени (считал по-старому, к советским мерам так и не привык) обнаружилась полуистлевшая офицерская гимнастерка без погон. «Если она знает, что семью бросили в яму в голом виде — тогда… Тогда игра окончится мгновенно. И мне не останется ничего другого…» Последнего слова не произнес даже мысленно. Мерзейшее словцо…

Теперь следовало подбросить бриллианты. Взглянул на Веру и почувствовал дурноту. Лицо ее пылало восторгом, глаза провалились, глазницы сделались черными. Она стала похожа на ведьму с картинки.

— Они, они… — слетало с губ. — Это они! Благодарю тебя, Господи!

— Да. Это они… — произнес скорбно. — Мы нашли.

— Бриллианты, бриллианты! — закричала диким голосом. — Они, они!

Ее гнусность не имела пределов…

— Да плевать я хотела на ваших Романовых! — Голос исчез, только яростный хрип. — Где, где бриллианты?! Дайте их! Дайте!

— И Кирилл вас искренне любил? Как наивны мужчины…

Бросилась с кулаками: она уже ничего не соображала.

— Успокойтесь… — схватил за руки, сжал. — Зачем вам царские драгоценности?

Оттолкнула, отряхнулась, словно курица, только что вылезшая из-под петуха.

— Тебе не понять… — сказала презрительно. — Успокойся, дурак. Я никогда не служила в ГПУ. СССР — пародия! Я служу фатерлянду. СД, разведка. Давай камни, и я исчезну навсегда… Ферфлюхтер… Идиот. Это — Романовы? В одежде? Да они голые, болван! Го-лы-е! Мы, русские, всегда учились у немцев логике и мудрости. Судя по тебе — мы так ничему и не научились.

Его не столько поразило это признание (черт ее знает… Хитроумный агент госбезопасности СССР и не такую отступную легенду придумать может. Верить ей нельзя…), сколько взбесила ее беспредельная наглость. Ишь ты, Зихерхай, СД, служба безопасности Третьего рейха… Что же, и Кирилл, и второй Веретенников, и Лена… Тоже? Не может быть! Они так искренни, так проникновенно добры… Не может быть.

— Ты о Кирилле и прочих? — улыбнулась сатанински. — Меня им подставили. Должен понимать, что это означает. А цель… Да ради бога! Моя задача — информация, осел! Скоро начнется война с жидо-большевиками! Мы должны остановить и мы остановим расползание еврейства по всему миру! Давай камни и пошел вон! Ну?

— У кого письмо? Для НКВД. У кого? Без письма ты не получишь ничего!

Усмехнулась, обнажила левую грудь:

— Как у Клеопатры! Мой начальник часто говорил мне это… И все время меня хотел. Меня все хотят, все, и ты, ты тоже хочешь, так оставь свою славянскую неполноценность и начнем! Я обопрусь вот об это упавшее дерево! Как славно! Как изначально! Так совокуплялись древние германцы! Попробуй по-нашему, славянин! Аллес гут!

— Письмо… Сначала — письмо.

Она приблизилась вплотную, обняла за шею.

— Когда это входит в это — тогда все заканчивается. Да? А письмо… Да нету никакого письма. Я придумала письмо, чтобы удержать тебя от необдуманных поступков. Начали…

— Плохо придумала… — ударил ножом под вздох, потом еще и еще раз. Она сползла с его груди, не вскрикнув. Долго смотрел на красивое, спокойное лицо. Ложь то была? Правда? Теперь не узнать. И дальнейшие события пойдут совсем по другому руслу.

И еще: кто же «Третий»? Взгляд упал на руку Веры, безжизненно свесившуюся в яму. На среднем пальце сверкнуло золотое кольцо. С некоторым усилием снял его — вторая фаланга припухла немного. Сразу увидел три небольших темно-синих сапфира. «Третий»? — подумал. — Третий… Псевдоним на кольце? Странная затея… Это не похоже ни на немцев, ни на НКВД. Кто же эта «Вера Сергеевна»? Завербованный немцами сотрудник НКВД? Или работник СД, внедренный в систему советской контрразведки? Какую-то роль в истории с Веретенниковым она играла. И это — раз. О ней ничего не знал «Федор Алексеевич» — два. Третье, самое главное: существует ли письмо, реальна ли гибель Веретенниковых? Если да — тогда почему, зачем это понадобилось ей?

Вспомнил Великий исход: дымили корабли на рейде, и плавно раскачивала волна лодки с солдатами и офицерами. «Мы скоро вернемся», — летело над палубами, лебедки поднимали лошадей, цивильная толпа давилась перед ощетинившимся кордоном, счастливцы, которым удалось пройти, сталкивали друг друга и срывались с трапов, следом плюхались в воду баулы и чемоданы, стон и крик стояли кладбищенские… А впереди был чужой берег, чужая, непонятная земля, голод, холод, страдание. Вместе с другим оказался в Галлиполи; когда вывели на поле и среди камней и сбивающих с ног ветров предложили разбить лагерь — даже суровый Кутепов дрогнул. Но — ничего, русский человек двужилен и преисполнен жаждой жизни. Приспособились. Строили армию — в робкой уверенности, что не без милости Господь; хоронили умерших, ставили кресты и даже часовню воздвигли из камней — исполняли долг, потому что без него нет армии…

Иногда удавалось вырваться в Стамбул. Суетный многоликий город чуть-чуть обрусел, доносился голос Вертинского: «Я сегодня смеюсь над собою…» Проститутки, вино, марафет — все бывало, одного только не было: милой родины. Однажды Званцев осознал: и не будет. Никогда. Потому что виновны. Тем, кровавым, с кровавым флагом, который пусть и невидим и невредим от пули — тем настанет свой черед, и они поплатятся за то, то вздыбили и раздавили Россию. Цена для них будет непереносимо велика. И сколько бы ни пытались забыть, свалить на «темные силы», никто и ничто не забудется. Никогда…

Но эти мысли не утешали — наоборот: чем больше ощущал Званцев, что прощения не будет, не будет исхода вечно длящемуся страданию — тем больше портилось настроение. Однажды, услышав, как с вершины минарета Айя-Софии кричит муэдзин: «Я свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет Пророк Его!» — подумал горестно: они живут. Они благоденствуют. Хотя ничтоже сумняшеся вырезали в одну ночь два миллиона ни в чем не повинных армян. А мы — мучаемся. За что?

И ответил: просто все. За то мучаемся, что д о п у с т и л и. Прикосновение к Помазаннику дозволили. И этим сказано все…

…А смертный лес шумел, и плыли высоко в небе облака — жизнь продолжалась. Зачем? Те убийцы, и мы такие же, и оттого обречены.

И еще вспомнил: разговор с перевербованным НКВД Климовым. Как это он? «Агенту этому все доступно! Он… Она вне всяких подозрений!» Вот: о н а… Это местоимение употребил и «Федор Алексеевич». Что ж… Точка».

Таня долго молчала, всматриваясь в мое лицо сквозь нервно прищуренные глаза. Серафима Петровна расставляла чашки на столе — мы собирались пить чай.

— Варенье и сахар — в буфете, — сказал я. — К сожалению, больше ничего нет.

Серафима махнула рукой, чай был нужен для того, чтобы хоть немного отвлечься. Сели за стол, Таня вертела чашку в руках, я видел, что говорить ей не хочется.

— Это тайна, так?