Гелий Рябов – Литерное дело «Ключ» (страница 35)

– А… тебе может быть… больно? – изумился искренне.

– Почему нет? Мужики – они такие неумехи. Жди и не дергайся. Как только услышишь лязганье замков – занимай позицию. Сверим часы…

– Ты как на фронте… – искривил губы. – Какая гадость…

– Теперь главное, – продолжала деловито. – Я могу рассчитывать на то, что ты не увлечешься картинами, не рухнешь в обморок, и вообще – сделаешь работу?

– Как мало ты меня знаешь… – сказал мрачно. – То, что видел и делал, уж не взыщи, я, тебе не приснится в самом сладком сне. Езжай. Дело общее, я надеюсь на тебя.

– Ключи от машины, – чмокнула в щеку, убежала. Негромко стукнула входная дверь.

Нервно ходил по комнате. Ощущения спокойствия, уверенности не было, и оно не появлялось – сколько ни призывал, ни настаивал, убеждал себя, что все в порядке. Включил радиоприемник, настроился на Москву, сел в кресло поудобнее. Москва передавала – словно в насмешку – песню из «Семнадцати мгновений»: «Летят они, как пули у виска…» Это сразу вызвало нервный смех. Великий Штирлиц-Исаев… Все так похоже на правду, даже свидание с женой в ресторане. Только одного нет: женщин. Если бы Максим Максимович существовал реально – он бы не только играл в шахматы и вел интеллектуальные разговоры. Бедный автор… Разве могли позволить ему подсмотреть в замочную скважину? Чекист – это не только горячее сердце, чистые руки и холодная голова. Это и большой, напряженный пенис, никогда не остающийся без дела. А ведь многие на родине любимой уверены, что этот орган имеется только у бандитов и воров, а у партработников и прочих только плохо подвешенный язык… Зачем им пенис? Ладно. Все в порядке. Если бы она хотела предать (выполнить задание, точнее), она сделала бы это на аэродроме, при выходе из самолета. Ладно. А если это все – хорошо организованная, продуманная, исходя из его, Абашидзе, психологии, операция-комбинация? Да ради бога! Толку-то что? Арест предателя? А на засладочку? Фиг? Нет. Похоже, что она имеет свой интерес. Конечно, лучше бы ощутить ее искреннюю, горячую, преданную любовь. Сумасшествие. Бред наяву. Такая женщина очень опасна, но она никогда не предаст. Как это она сказала? Ставка больше чем жизнь? Вот и ответ. Ставка. Де-неж-ки. Деньги советские ровными пачками с полок глядели на нас. Она не откажется от такого зрелища ради выдумок, мифов, прямой лжи. Она – прагматик, этим сказано все.

И все же тревожное предчувствие овладевало им, лишая жизнерадостной активности, которой обладал всегда. Вдруг захотелось вдохнуть свежего воздуха, бодро прошагать по городским тротуарам – как еще совсем недавно. Апатия, начало болезни, от которой не избавиться. Она обволакивает, она сжимает сердце странной, неведомой болью, и уже не хочется ничего. Жизнь пуста и бессмысленна, темно-зеленые кипарисы острова Сан-Мигель ждут. Это было бы прекрасно. Но этого не будет. Никогда.

Спустился по лестнице. Мертвая тишина. Никого. Толкнул двери – улица убегала вниз, к озеру, над крышами домов жизнерадостно струящийся кончик, фонтан весело взлетает и падает, чтобы через мгновение снова взвиться и доказать всем, что жизнь не кончается, как бы того ни захотелось вдруг.

Подозвал такси, велел ехать к аптеке. Перед железной дорогой, пересекающей город, у вокзала, решил идти дальше пешком. У стеклянного магазинчика сгрудились мексиканцы, их было человек двадцать, а может, и больше, одетые подчеркнуто национально – в огромных соломенных шляпах, размашистых цветных брюках, накидках-пончо, платках, облегающих смуглые шеи, – они поднялись с асфальта, будто по команде, у женщин, одетых столь же забористо и цветасто, появились в руках бубны, у мужчин – гитары, грянула нездешняя, раздирающая душу мелодия, и голоса слились в один, невероятного тембра, расходясь и вновь сливаясь. Слов не понимал, но о смысле догадаться нетрудно было: тоска, несбывшееся, которое уже не зовет, не манит, потому что его просто нет. Они слаженно, ритмично пританцовывали, дробь от высоких каблуков будто дырявила асфальт, завороженные зрители слаженно били в ладоши и подпевали от души, ничего не понимая. Великое единство человечества…

Зашел в аптеку, ему обрадовались, бросились обнимать, с трудом отбивался от радостно прослезившихся сотрудников. Сцена напоминала нечто из романа прошлого века, и, чтобы поддержать эту вдруг возникшую атмосферу, поднял руку, призывая к молчанию, и произнес взволнованно-благодарный спич. «Я уезжаю надолго. – Слова находились точные, единственно возможные. – Я оставляю вместо себя месье Крюшана, любите его и подчиняйтесь ему. Он – старший провизор, знаток лекарств и человеческих душ. С ним вы не пропадете. Я должен ехать. Простите меня, друзья».

Они не задавали вопросов, женщины утирали глаза платочками, когда двери закрылись, подумал, что сюда уже больше никогда не вернется. Оставалось еще часа три до ее предполагаемого возвращения, решил зайти в кинотеатр. Зал был пуст – только где-то посередине сидели два человека. Погас свет, замерцал экран, то была французская шпионская комедия, герои стреляли, целовались, занимались любовью, за ними следила контрразведка, отсекая от главного героя всех по очереди. Когда остался совсем один, на бульваре догнали двое в штатском: «Все кончено, месье Жако». – «Да». Жако молча протянул руки, замкнулись наручники. Эта дурная постановка и слово «конец» отозвались в сердце почти отчаянием. «Да что со мною?..» – спрашивал и не находил ответа; возвращаться в квартиру, которая грозила вот-вот превратиться в отвратительный театр жизни, не хотелось, на мгновение засомневался даже: а стоит ли идти? Но представил себе суровое лицо Валентины, обиду во взгляде – и, кляня себя за неведомо откуда взявшееся малодушие, направился к служебной. Время еще оставалась, решил зайти в храм. И вдруг ощутил пустоту и равнодушие. «Господь, – подумал. – Зачем он мне? Он – сам по себе, я – сам. Нас ничто не соединяет и, сказать по совести, никогда не соединяло. Все, что бывало прежде, – это ведь сплошное притворство, прикрытие гнусной сути». Почему-то стало легче, словно покаялся.

У дверей дома тихо было, ни души, поднялся на лифте без опаски. Тщательно осмотрел все комнаты, проверил фотоаппарат, штатив, даже к ложу любви подошел и брезгливо тронул указательным пальцем. Потом достал из холодильника банку пива и выпил с невиданным прежде наслаждением – залпом. На последнем глотке и прозвучал мелодичный дверной звонок. «Ага… – догадался, – это она убеждает его и себя, что здесь никого нет. Но – зачем? В такой квартире и в самом деле никого не должно быть». Через минуту понял: она хитрее и осторожнее, нежели могло бы показаться. Слышал только голоса: «Это квартира моей «связи», она одолжила мне ее. Я и позвонила – а вдруг она еще не ушла?»

Понял: это она ему объясняет свой звонок в двери – чтобы не сомневался. «Милый, милый, нежный, родной, любимый, я так ждала этого сладостного мгновения!» – «Я тоже, я тоже, дорогая, единственная, я тоже так ждал! О, наконец-то! Можно, я раздену тебя?» – «А я – тебя?» Послышался слабый шум от сбрасываемой одежды. «Боже, – говорил себе убито и безнадежно, – какая гадость… Какие чудовищные слова… Как это все глупо и пошло, в конце концов…» Они уже хрипели, гыкали, сопели – комната наполнилась отвратительно звериными всхлипами и рычанием, рука потянулась к затвору фотоаппарата и замерла бессильно. Зачем? Этот кобель и так поверит, что запечатлен на пленке, делать же это реально… Да пошли вы все к черту, вот и все! Между тем пламя любви разгоралось, пылало, превращаясь в безумный пожар, который не остановить.

А смотреть в дырочку не хотелось. Не потому, что – не дай бог – завидовал или вдруг ощутил к Валентине какие-то чувства, нет… Просто на редкость противно стало. Оказывается, то, чем питал душу, – так казалось с давних-давних пор – всего лишь заурядная мерзость. «Ой! – послышалось. – Ты сделал мне больно!» Идиотка… Крикни еще раз, не умрешь. Там молчали, и тогда, руководствуясь вдруг возникшим недоумением, не любопытством, нет, приложился наконец к объективу. Они сидели на диване рядом, переглядываясь, как два нашкодивших школьника. «Ой. Мне больно, – повторила, словно диктор московского радио, объявляющий прогноз погоды. Что-то было не так… Почему Валентина повела себя столь непрофессионально в самый последний момент? И вдруг понял: она не слышала слабых щелчков, жужжания фотоаппарата и, наверное, подумала – ошеломленно и отчаянно, – что весь спектакль провела со своим партнером зазря.

Спектакль. Спектакль… Конечно же это был самый обыкновенный спектакль. То, что они творили на диване перед ним, они делали спокойно и, наверное, бесстрастно много-много раз. Это запрещено правилами, да ведь кто не находит лазеек, кто соблюдает правила. Значит – подстава. На самом деле ни черта у них нет, сейчас станут лепить горбатого о несуществующем ритуале получения вклада, якобы обнаруженного в альбоме покойного Штерна. А на самом деле ничего и нет. И Штернов, возможно, убили обыкновенные бандиты, из-за их барахла, а уж резидентура просто примазалась к событию в своих интересах. Как просто и как гениально… Вынул из-под подушки пистолет, из сейфа мгновенно достал две пары наручников – скорее, скорее, даже запирать не стал, – они там, наверное, уже одеваются, сейчас начнут шастать по квартире. «Он нас обманул… – услышал вдруг словно треснувший голос Валентины. – Сволочь… Ушел. Он только не понимает, что ненадолго…»