Гелий Рябов – Литерное дело «Ключ» (страница 32)

Ее история была заурядной. Родителей не знала. Выросла в детдоме – послевоенном и потому особенно нищем. Недоедание, недопивание – все как у всех. Спасибо, истощенные мальчики не лезли, у них были другие заботы. Добыть кусок хлеба. Летом – обчистить сад. О том, что воруют у таких же нищих, даже не помышляли. Но песни о Сталине знали и пели с искренним чувством. Лирика закончилась в 1962-м, когда и тирана давно разоблачили, и жить стало посытнее. Исполнилось шестнадцать, выглядела привлекательной девицей, только сиреневые трусы в резинку мешали заняться стоящим делом, на панели. Тогда сексуальные услуги еще только принимали индустриальный характер, милиция – не понимая до конца, в чем дело, – гоняла девчонок с вокзалов, из кинотеатров, самые ретивые жрицы любви уже зарабатывали по полторы-две тысячи – зарплата ответственных работников. Когда первый раз вышла на пробу к Клубу строителей, самому злачному месту, – замела милиция, продержали сутки в КПЗ, поставили на учет. Еще через две недели пришла, как девушка дисциплинированная, еще не развращенная отрицанием устоев, к оперу, в отделение милиции, чтобы выслушать проповедь и расписаться в специальной книге, и увидела в комнате женщину в строгом костюме, кофточке с закрытым воротом и хорошо натянутых чулках. Та оглядела внимательно, спросила о родственниках, о вкусах и пристрастиях, потом слегка повела головой – и опер испарился. «Поедешь со мною в Москву?» Обомлела: «Зачем? Мне и здесь хорошо». Та прошлась по кабинету, закурила. «Не куришь?» – «От них воняет. Не люблю». – «Это хорошо, – погасила папироску, улыбнулась. – Ты кем хочешь стать?» Ответила не задумываясь: «У нас текстильный город. Ткачихой. Наверное, у меня и мама была ткачихой, а папа – мастером. Кем же еще мне быть». Похвалила искренне. «Ты наша девочка, советская, ты хорошо ответила. Но ты знаешь о том, что стране нашей завидует весь мир? И, завидуя, очень хочет напакостить? О том, что у нас крадут секреты на заводах и фабриках, а наших людей хотят превратить в рабов? Что самых нестойких обращают в свою веру? Делают врагами рабочих и крестьян?» Ответила с сомнением: «Вы странно говорите. Так давно говорили. Разве ничего не изменилось?» Рассмеялась, правда – несколько натянуто: «Я скажу тебе правду. Товарищ Хрущев очень умный руководитель. Он тонко чувствует настроение в обществе. То, о чем говорил Сталин, – это верно. Но Сталин не всегда верно поступал. Мы же стремимся сохранить главное: советскую власть. И ты, Валя, нам подходишь». – «А кто это «мы»?» Ответила сурово: «Мы – это Комитет государственной безопасности СССР. Поняла? Если согласна, ты окончишь десятый класс в Москве, в школе, а потом поступишь в нашу Высшую школу…»

– Так я попала в ПГУ. Но это не все. Вы догадались, месье, что меня угнетало прошлое, судьба родителей, могли уже заметить, что я пунктуальна и дотошна. В один из отпусков я взяла литер в Сочи, а сама поехала в городок наш, который – как поется в песне – ничего… Я явилась в областное управление, сочинила историю, которой интересуемся мы в Центральном аппарате. Я попросила посмотреть архивы за сорок четвертый – сорок шестой годы. Я не знала подлинной фамилии своих родителей, но мне казалось, что я на верном пути. Через два часа оперуполномоченный Второго отдела принес мне официальную справку: родители – имярек, вам это ни к чему, – состояли в аппарате секретной агентуры областного МГБ. Оба работали на комбинате. Мать – ткачихой, отец – мастером. У меня есть дар. Провидения. Я попросила их личные дела. Что ж… Мир предательства и доносов, понятное дело, для меня был открытой книгой. По милости родителей сели в тюрьмы, были этапированы в концлагеря, расстреляны десятки людей. Наверное, у меня что-то сделалось с лицом, потому что опер принес мне стакан воды и был крайне испуган.

– Как вы убедились, что это были именно ваши родители?

– Просто. Совпадало время рождения, город, моя фамилия, новая конечно. Она была составлена из имени отца и фамилии матери. Так было принято в детдомах того времени. Кроме того, в деле матери лежала выцветшая фотография: они с отцом, обнявшись, на довоенном курорте в Сочи, у пальмы. Я похожа на мать, ошибиться было невозможно.

– Допустим. И что? Что тебя, детка, могло подвигнуть к измене? Пусть пока и мысленной?

– А то, что все наполнение дела, все агентурные донесения и записки, справки, мнения – все это было чепухой, сочиненной начальником управления для отчетности. Там справка была приобщена. Правительственной комиссии. Знаешь, я думаю, что за мной приехали из чувства вины. Хотя… Вряд ли. Кто и когда у нас ее ощущал?

Невероятная история… Почти невозможно поверить.

– И… родителей после проверки обвинили и расстреляли? А начальника пожурили за малоактивные агентурные связи, а у него и вообще ничего не было? Все дела высосаны из пальца на реальных лиц, не имеющих отношения к деятельности госбезопасности? Он создал себе мифическую агентуру перед проверкой, а после нее ликвидировал физически, чтобы не открылась истина. Я угадал?

Молча кивнула.

– Понимаешь, я не смогла этого простить. Я понимала, что бывшего начальника можно разоблачить и даже наказать, но еще яснее мне было, что мои родители – только щепоть в огромной миске с фаршем. Что Система – гнусна. Что она не подлежит реформированию. Что она – преемственна и эту преемственность никто и никогда не уничтожит. Я решила нанести самый болезненный удар, какой только смогу придумать. Стала проситься на нелегальную работу, но руководство побоялось создать прецедент. Женщин-нелегалов не существует. И тогда я активно провела себя в легальную структуру. Это все.

Легенда? С целью усыпить, войти в доверие, а на решающем этапе – предать? Но ведь правдивый рассказ, не подкопаешься. По-человечески все понятно. Бедная девочка…

Разве что язык, слова странные немного. Как будто выучила наизусть печатный текст, а его, текст этот, сочинил отнюдь не Алексей Толстой. Но – померещилось. Скорее всего – так. Да и зачем им это… Ведь риск, как ни крути, есть. Она молода, красива. Но ведь и он – ничего… Не молибденовая же она, да и любой металл плавится, все зависит от температуры.

Электричка мчалась к Венеции, знакомый путь… За окном подмосковные пейзажи, только архитектура другая, дома и поля собственные, ухоженные, вид иной. Валентина смотрела в окно, иногда поворачиваясь, кося глазом. «Знаете, о чем я думаю? – сказала вдруг. – Безнадежное у нас с вами мероприятие… Ну, поездим, ну, порассуждаем всласть, а толку? У вас есть алгоритм?» Понял, о чем. Сказал спокойно: «Порассуждаем. Приходим мы с ключом и текстом в банк. Все правильно делаем и произносим. Там улыбаются выжидательно. В чем дело? Оказывается, нужна еще доверенность – от Романовых. Нет?» – «Не знаю. И никто не знает». – «Вот! – обрадовался. – Вот почему мне так спокойно и благостно. Кей-джи-би, Политбюро желает обрести денежки, как мальчик – девочку. Разве рискнут госорганы, любые, сами вторгнуться в банк с не выясненной до конца программой? Нет, это ясно. Это мы можем, нам-то что? Не выдадут деньги? Не смертельно». Покачала задумчиво красиво посаженной головкой: «Не скажите, Василий Андреевич. А как наши – ну, бывшие, конечно, – предупредят банк?» – «Глупость. Предупредить банк – самим ничего не получить. Романовы ни при каких условиях содействия не окажут. Разве что обстановка в стране перевернется». – «Этого не случится, не надейтесь». – «Тогда – швах дело. Бог с ним… Кто убрал Штернов? И зачем?» – «Со мной не консультировались. Случайно знаю, что там была какая-то тетрадка или что-то в этом роде… Якобы человек влез, хотел взять, а они явились некстати». – «Помогла тетрадочка?» – «Не знаю. По-моему, в ней ничего существенного не нашли». – «Где она?» – «В Москве». – «Жаль… Мне кажется, я бы обнаружил суть. Вряд ли царь делал свои вклады каждый раз по-новому. Это ведь значительно усложнило бы их получение. Он должен был об этом подумать. Жаль… – поймал ее напряженный, выжидающий взгляд. Она будто что-то хотела сказать и не решалась. – Все еще не можешь привыкнуть к выдаче гостайн?» – пошутил. Валентина вспыхнула: «Не могу. Нечего насмехаться». – «Вы надсмеялись надо мною, а я любила вас всегда. Я так хотела стать женою. А вышла просто ерунда. Есть копия? У резидента в сейфе? Или где?» – «Или где. Резидент приказал компьютерщикам разложить текст и выявить суть. Если получится, конечно». И пришло озарение. Воровское, какое еще? Сейф – это сейф. А помещение компьютеров – это не крепость Моссад, взять можно. Даже если девочка не знает входа в эти компьютеры.

– Где это находится?

– В посольстве, где же еще… Последний этаж, специальный вход, окна бронированные. Хочешь влезть? А толку? Пароль для входа в компьютер тебе известен?

– А тебе?

– Они меняют его каждый день, это у них игра такая…

Так… Влезть не удастся. Остается выяснить, кто работает на ЭВМ, возможно, есть семья, возможно, семья живет не на территории посольства. Остальное – понятно. Грязь, конечно, уголовщина, а что сделать?

– Вася, а зачем мы едем в Венецию?

Вот дрянь… Насмешница. У таких баб характера нет. Только жестокое свинство во всем. Ладно, Валечка, перейдем на Валю-Васю. Тебе так легче? Мне лично все равно.