Гектор Манро – Омлет по-византийски (сборник) (страница 56)

Ощутив облегчение от сознания того, что он жив, и придя в ярость вследствие своего плененного состояния, Ульрих вперемежку забормотал слова благодарственной молитвы и гневных проклятий. Георг, по лицу которого текла кровь, заливавшая ему глаза, прекратил на минуту попытки высвободиться, прислушался, а потом коротко рассмеялся ядовитым смехом.

– Значит, ты не убит, как это должно было случиться, но тоже влип! – воскликнул он. – Крепко влип. Ха-ха, какая ирония – Ульрих фон Градвиц попал в западню в украденном им лесу! Поделом тебе!

И он снова дико, с издевкой, рассмеялся.

– Это мой лес, – возразил Ульрих. – Когда явятся мои люди, чтобы освободить нас, ты, наверное, пожелаешь лучшей участи, чем быть пойманным на земле соседа, где бесстыдно занимаешься браконьерством.

Георг помолчал с минуту. Потом тихо ответил:

– Ты уверен, что твоим людям будет кого освобождать? Со мной сегодня тоже мои люди в лесу, они идут за мной следом, и они первыми придут сюда, чтобы освободить меня. Когда меня вытащат из-под этих чертовых веток, они не сочтут за лишнее усилие передвинуть этот ствол и положить его на тебя. Твои люди найдут тебя мертвым под упавшим буковым деревом. Приличия ради я пришлю мои соболезнования твоей семье.

– Мне ясны твои намерения, – со страстью откликнулся Ульрих. – Моим людям приказано явиться через десять минут, и семь из них уже, должно быть, прошли, и когда меня вызволят, я вспомню о том, что ты задумал. Но раз уж ты встретил смерть, браконьерствуя на моих землях, то не думаю, что с моей стороны будет уместно выражать твоей семье соболезнования.

– Вот и отлично, – огрызнулся Георг, – отлично. Ты, я и наши лесники будем ссориться до смерти, без посторонних. Смерть тебе, Ульрих фон Градвиц.

– Того же желаю тебе, Георг Знаем, вор и браконьер.

Предчувствуя возможное поражение, каждый говорил горячо, ибо знал, что пройдет, наверное, еще много времени, прежде чем именно его люди найдут хозяина. Какая группа явится первой, было лишь делом случая.

Оба к тому времени отказались от бессмысленных попыток выбраться из-под дерева, прижимавшего их к земле. Ульрих ограничился тем, что с усилием выпростал свою частично свободную руку настолько, чтобы достать из кармана фляжку с вином. Прежде чем он сумел отвернуть пробку и вылить себе в горло немного жидкости, прошло довольно много времени. Но каким благословенным показался ему этот глоток! Было начало зимы, снега выпало еще мало, поэтому пленники не так страдали от холода, как могли бы в это время года. Тем не менее вино согрело раненого и восстановило силы, и он с чем-то вроде трепетного сожаления посмотрел в сторону, где лежал его враг, который изнемогая от боли пытался сдержать стоны, кусая губы.

– Дотянешься до фляжки, если я брошу ее тебе? – неожиданно спросил Ульрих. – В ней доброе вино, оно поможет тебе хоть немного скрасить время. Будем пить, даже если сегодня один из нас умрет.

– Нет, я почти ничего не вижу. Кровь запеклась у меня на глазах, – ответил Георг. – И потом, я не пью вина с врагом.

Ульрих молчал несколько минут, прислушиваясь к заунывному завыванию ветра. Ему в голову пришла мысль, становившаяся все более настойчивой по мере того, как он бросал взгляды на человека, который столь решительно пытался противостоять боли и страданиям. Ульриху, испытывавшему такую же боль и слабость, показалось даже, что ненависть, которую он только что испытывал, покидает его.

– Сосед, – спустя какое-то время произнес он, – если твои люди придут первыми, поступай как знаешь. Но что до меня, я передумал. Если первыми придут мои люди, сначала они помогут тебе, как если бы ты был моим гостем. Мы всю жизнь как черти спорили из-за этого несчастного кусочка леса, где деревья не могут выдержать даже дуновения ветерка. Лежа здесь, я поразмышлял и пришел к заключению: какими же мы были глупцами! В жизни есть более интересные вещи, чем попытки одержать верх в пограничном споре. Сосед, если ты поможешь мне похоронить старую ссору, я… я попрошу тебя быть моим другом.

Георг Знаем молчал так долго, что Ульрих подумал было, уж не потерял ли тот сознание от полученных ран. Но вскоре Георг заговорил медленно и отрывисто.

– Как бы все в округе смотрели на нас, сколько было бы разговоров, если бы мы вместе въехали на базарную площадь. Ни одна живая душа не припомнит случая, когда кто-нибудь из Знаемов или фон Градвицев дружески разговаривал друг с другом. А как обрадовались бы лесники, если бы мы сегодня положили конец нашей вражде! И если уж мы решили принести мир людям, никто не должен в это вмешиваться, никаких посторонних… Ты придешь ко мне и проведешь день святого Сильвестра[85]у меня под крышей, а я приду к тебе и отпраздную какой-нибудь праздник в твоем замке… Я никогда не сделаю выстрела на твоей земле, если только ты не пригласишь меня в качестве гостя. А ты должен приехать ко мне, и мы поохотимся за дичью на болоте. Во всей округе нет никого, кто помешал бы нам заключить мир. Никогда не думал, что захочу чего-то другого, чем ненавидеть тебя всю жизнь, но мне кажется, я многое передумал в эти полчаса. И ты предложил мне свою фляжку с вином… Ульрих фон Градвиц, я буду твоим другом.

Какое-то время они молчали, думая о том, какие прекрасные перемены сулит это драматическое перемирие. Они лежали в холодном, мрачном лесу и ожидали помощи, которая принесет освобождение и мир обеим сторонам, а порывистый ветер носился среди голых ветвей и свистел меж деревьев. И каждый про себя молился, чтобы сначала пришли его люди, чтобы первым выказать почетное внимание врагу, который стал другом.

Скоро, когда ветер стих ненадолго, Ульрих нарушил молчание.

– Давай крикнем на помощь, – сказал он. – В этой тишине наши голоса могут услышать далеко.

– Их никто не услышит в таком лесу, – отвечал Георг, – но мы попробуем. Итак, давай вместе.

Они издали протяжный крик, как это умеют делать охотники.

– Еще раз, – спустя несколько минут проговорил Ульрих, тщетно вслушиваясь в эхо.

– Мне кажется, на этот раз я что-то услышал, – произнес Ульрих.

– А я слышу лишь проклятый ветер, – глухо проговорил Георг.

Они молчали еще несколько минут, и затем Ульрих радостно вскрикнул:

– Вижу фигуры людей, идущих через лес! Они идут той же дорогой, по которой я спускался сюда.

Они закричали что было сил.

– Они услышали нас! Остановились. Теперь они видят нас. Спускаются к нам! – вскричал Ульрих.

– Сколько их? – спросил Георг.

– Точно не могу разглядеть, – ответил Ульрих. – Человек девять-десять.

– Значит, это твои люди, – сказал Георг. – Со мной было только семеро.

– Спешат изо всех сил. Молодцы! – радостно произнес Ульрих.

– Это твои люди? – спросил Георг. – Это твои люди? – нетерпеливо повторил он, ибо Ульрих не отвечал.

– Нет, – глупо рассмеявшись дрожащим смехом человека, которого отпустил жуткий страх, сказал Ульрих.

– Да кто же это? – быстро проговорил Георг, стараясь разглядеть то, что другой был совсем не рад видеть.

– Волки.

Наймит

Реджи Братл сам придумал, как ему лучше извлечь выгоду из того, что угрожало стать обременительной обузой. Осуществив свою идею, он мог бы с большими удобствами катить по ухабистой дороге материального благополучия. «Липы», доставшиеся ему в наследство без каких-либо особых условий по содержанию, были одним из тех претенциозных, не приспособленных для житья особняков, в которых может себе позволить поселиться только состоятельный человек и на которых ни один состоятельный человек не остановит свой выбор – останавливать выбор тут не на чем. С годами дом заметно бы упал в цене, украсился бы табличками, извещающими о его продаже, но в глазах многих по-прежнему казался бы чрезвычайно желанным местом для обитания.

Замысел Реджи, состоял в том, чтобы превратить дом в место съезда гостей, с продолжительными сессиями с октября по конец марта. В работе съезда должны были принимать участие молодые и моложавые люди обоего пола, слишком бедные, чтобы охотиться по большому счету, но страстно желающие вволю поиграть в гольф, в бридж, потанцевать и посетить какое-нибудь представление.

Никто из гостей не платил бы за свое пребывание, но всякий должен был чувствовать себя хозяином, который платит за все. За снабжением и расходами будет следить комитет, а создаваемый на общественных началах подкомитет брал на себя развлекательную часть проекта.

Поскольку это был всего лишь эксперимент, то все участвующие в нем сошлись на том, что нужно проявлять снисходительность и по возможности помогать друг другу. Одна или две замужние пары составили многообещающее ядро и, собравшись вместе, решили, что дело, кажется, сдвинулось.

– При хорошем ведении дел и незаметной, но кропотливой работе затея, думаю, увенчается успехом, – сказал Реджи, а он был из тех, кто сначала обнаруживает усердие, а потом – оптимизм.

– Есть одно препятствие, с которым вы непременно столкнетесь, как бы мудро ни вели дела, – бодро заявил майор Дэгберри. – Женщины станут ссориться. Поймите меня правильно, – продолжал этот предсказатель несчастья, – я не хочу сказать, что кое-кто из мужчин тоже не будет ссориться. Скорее всего, ссориться будут и они, но женщины без этого вообще не могут. Ничего не поделаешь – такова их природа. Рука, раскачивающая люльку, раскачивает весь мир, и притом весьма энергично. Женщина стерпит неудобства, она способна на жертвы и героически обойдется без чего бы то ни было, но единственная роскошь, без которой она никак не может, – это ссора. Неважно, где она находится и сколь продолжительно ее пребывание в том или ином месте, она обязательно затеет вражду – это так же верно, как и то, что француз непременно сварит себе суп даже в просторах Арктики. В самом начале морского путешествия, прежде чем путешественник-мужчина успеет как следует разглядеть своих попутчиков, женщина уже заведет себе пару неприятельниц и запасется компрометирующим материалом еще на одного-двух человек – при условии, конечно, что на борту достаточно женщин, чтобы позволить себе поссориться сразу со многими. Если других женщин нет, она поссорится с горничной. Этот ваш эксперимент продлится полгода. Не пройдет и пяти недель, как разразится война на ножах в полудюжине направлений.