Гектор Манро – Омлет по-византийски (сборник) (страница 35)
Разумеется, я их всех ненавижу; по правде сказать, из-за них я быстро становлюсь женоненавистником, но отбросить финансовую сторону этого занятия никак не могу. И в то же время вы понимаете, что мой авторитет в области церковной архитектуры и вопросов, относящихся до литургии, был бы ослаблен, а может, и вообще подорван, если бы стал широким достоянием тот факт, что я являюсь автором «Малышки Коры» и всех прочих куплетов. Кловис достаточно владел собой, чтобы участливым, хотя и несколько неуверенным голосом спросить, чем же привлекло его имя Флори.
– Сколько ни пытаюсь, никак не могу подобрать к нему рифму, – сокрушенно произнес Септимус. – Понимаете, чтобы рифма легко запоминалась, она должна быть сентиментальной и слащавой, а еще лучше вложить в нее что-нибудь из личных ощущений, как имевших место, так и предполагаемых. В каждом из куплетов либо должны упоминаться прошлые успехи – и хорошо, если их целая цепь, либо угадываться будущие счастливые достижения. Например:
Все это напевается на тошнотворную чувствительную мелодию вальса; в Блэкпуле и других популярных местах месяцами ничего другого не пели и не напевали.
На сей раз Кловис не смог сдержаться.
– Прошу простить меня, – в волнении проговорил он, – но не могу не вспомнить, какую серьезную статью вы согласились любезно нам прочитать вчера вечером; речь в ней шла об отношении коптской церкви к ранним христианским верованиям.
Септимус тяжело вздохнул.
– Видите, как получается, – сказал он. – Если бы меня знали как автора всей этой жалкой сентиментальной чепухи, то меня не уважали бы за те серьезные исследования, которыми я занимаюсь всю жизнь. Осмелюсь сказать, что среди живущих на земле никто не знает больше о медных мемориальных досках, чем я, я даже собираюсь когда-нибудь выпустить в свет монографию на этот предмет, и я же являюсь тем самым человеком, чьи частушки распевают загримированные под негров бродячие музыканты вдоль всего нашего побережья. Вы можете мне поверить, что я просто возненавидел Флори с той поры, как начал вымучивать приторные рапсодии про нее?
– А почему бы вам не дать волю чувствам и не вложить в один из куплетов затаившуюся обиду? Один нелестный рефрен тотчас же мог бы произвести сенсацию как нечто новенькое, если только вы не будете сдерживать себя.
– Об этом я не думал, – ответил Септимус. – И боюсь, мне трудно будет резко переменить свой стиль и отойти от неискренней лести.
– Вам вовсе и не нужно изменять своему стилю, – сказал Кловис. – Просто поменяйте чувство на противоположное и держитесь бессмысленного слога. Когда совладаете с остовом песни, я состряпаю припев, который, как я понимаю, один и имеет значение. Я потребую с вас за это половину авторского гонорара и прибавьте мое молчание по поводу вашей позорной тайны. В глазах окружающих вы останетесь человеком, посвятившим свою жизнь изучению трансептов и византийских духовных обрядов; и только в те долгие зимние вечера, когда ветер завывает в дымоходной трубе, а дождь стучит в окно, я буду вспоминать о вас как об авторе «Малышки Коры». Разумеется, если в благодарность за мое молчание вам захочется вывезти меня на отдых, в котором я сильно нуждаюсь, на Адриатическое море или в какое-нибудь не менее интересное место, и при этом вы оплачиваете все расходы, то мне и в голову не придет отказаться.
Позднее в тот же день Кловис застал свою тетушку и миссис Риверседж за посильной работой в саду, разбитом в стиле Иакова I.
– Я разговаривал с мистером Броупом насчет Ф., – объявил он.
– Как это чудесно с твоей стороны! И что он сказал? – хором пропели обе дамы.
– Узнав, что мне известна его тайна, он сделался со мной прямым и откровенным, – заговорил Кловис. – И кажется, у него самые серьезные намерения, хотя и немного неподходящие. Я пытался указать ему на неосуществимость того, что он задумал. Он на это ответил, что ему хотелось, чтобы его поняли, и похоже, он полагает, что Флоринда лучше других отвечает этому требованию, но я заметил ему, что есть десятки тонко воспитанных чистосердечных юных англичанок, которые смогли бы понять его, тогда как Флоринда, как никто другой на свете, понимает только волосы моей тетушки. Это весьма подействовало на него, поскольку он ведь не какое-нибудь эгоистичное животное, если, конечно, найти к нему правильный подход. А когда я принялся взывать к его счастливому детству, проведенному среди полей Лейтон Баззарда, усеянных маргаритками (полагаю, там растут маргаритки), он был явно сражен. Во всяком случае, он дал мне слово, что окончательно выбросит Флоринду из головы, и согласился отправиться в короткое путешествие за границу, ибо лучший способ отвлечься найти трудно. Я еду с ним до Рагузы.[61] Если бы моя тетушка пожелала преподнести мне симпатичную булавку для кашне (я сам ее выберу) в качестве небольшой награды за ту неоценимую услугу, которую я ей оказал, то мне бы и в голову не пришло отказаться. Я не из тех, кто думает, что раз уж едешь за границу, то одеваться можно кое-как.
Спустя несколько недель в Блэкпуле и прочих местах, где распевают песни, первое место по популярности бесспорно завоевал следующий рефрен:
Из книги «Животные и не только они» (1914)
Лаура
– Ведь это неправда, что ты умираешь? – спросила Аманда.
– Врач позволил мне пожить до вторника, – ответила Лаура.
– Но сегодня суббота. Ты это серьезно? – изумилась Аманда.
– Не знаю, насколько все это серьезно, но то, что сегодня суббота, – это точно, – ответила Лаура.
– Смерть – это всегда серьезно, – сказала Аманда.
– А я и не говорила, что собираюсь умирать. Скорее всего я больше не буду Лаурой, а стану чем-то другим. Может, каким-нибудь животным. Видишь ли, если человек не очень достойно прожил свою жизнь, то он перевоплощается в какой-нибудь организм более низкого уровня развития. А я, если подумать, прожила не очень-то достойно. Бывала мелочной, нечестной, мстительной и всякое такое, когда тому сопутствовали обстоятельства.
– Обстоятельства никогда не сопутствуют ничему подобному, – поспешно проговорила Аманда.
– Может, тебе это не понравится, но я скажу, – заметила Лаура, – что Эгберт является обстоятельством, которое в полной мере сопутствует тому, чтобы человек был таким. Ты за ним замужем – это дело другое. Ты поклялась любить его, почитать и терпеть. Я же ничего подобного не обещала.
– Не понимаю, чем провинился Эгберт, – протестующе заявила Аманда.
– О, я бы сказала, что вина полностью лежит на мне, – бесстрастно призналась Лаура. – Он служил лишь оправдывающим обстоятельством. Он, например, устроил пренеприятную сцену, когда я на днях вывела щенков колли на прогулку.
– Они гонялись за его пеструшками и согнали двух куриц с насеста, и к тому же носились по клумбам. Ты же знаешь, что он без ума от своих куриц и от своего сада.
– Как бы там ни было, ему не нужно было целый вечер только об этом и говорить. А потом он сказал: «Не будем больше об этом», и как раз тогда, когда мне стал нравиться весь этот разговор. Вот когда во мне пробудилась мстительность, – прибавила Лаура и довольно хихикнула, не обнаруживая раскаяния. – На следующий день после этого происшествия со щенками я направила все его семейство пеструшек в сарай, где он хранит семена для рассады.
– Как ты могла! – воскликнула Аманда.
– Это вышло очень просто, – ответила Лаура. – Две курицы, правда, притворились, будто в ту минуту собирались класть яйца, но я была непреклонна.
– А мы думали, что они забрели туда случайно!
– Вот видишь, – продолжала Лаура, – у меня действительно есть кое-какие основания полагать, что я перевоплощусь в какой-нибудь организм более низкого уровня. Стану каким-нибудь животным. С другой стороны, я была по-своему неплохим человеком, поэтому полагаю, что могу рассчитывать на то, что превращусь в какое-нибудь хорошее животное, стройное и подвижное, любящее позабавиться. Например, в выдру.
– Не могу представить тебя выдрой, – сказала Аманда.
– Ну уж если такой пошел разговор, то не думаю, что ты можешь представить меня ангелом, – заметила Лаура.
Аманда ничего на это не сказала. Такого представить она действительно не могла.
– Лично мне кажется, что быть выдрой совсем неплохо, – продолжала Лаура. – Ешь себе лосося круглый год, а какое это удовольствие – осознавать, что ты можешь в любую минуту притащить домой форель, вместо того чтобы часами стоять с удочкой, дожидаясь, пока она соизволит клюнуть на муху, которой ты ее дразнишь. И потом, эта стройная изящная фигура…
– Подумай о подстерегающих выдру опасностях, – перебила ее Аманда, – Как это ужасно – быть преследуемым, травимым и в конце концов загнанным до смерти!
– Скорее, это забавно – наблюдать со стороны вместе с соседями за преследователями, и уж во всяком случае ничуть не хуже, чем весь этот процесс умирания с субботы до вторника, дюйм за дюймом. А потом я могла бы превратиться во что-нибудь еще. Если бы я была относительно хорошей выдрой, то, думаю, могла бы снова принять человеческий облик, возможно, довольно примитивный. Думаю, я могла бы стать маленьким обнаженным смуглым мальчиком-нубийцем.