Гектор Манро – Омлет по-византийски (сборник) (страница 19)

Хотя в душе Ванесса руководствовалась самыми благородными побуждениями, ей страшно не повезло, что в день побега она вместе с любовником попала в руки курдских разбойников. Быть посаженной под замок в нищей курдской деревушке, находиться в тесной близости к человеку, который приходился ей всего лишь приемным мужем, и оказаться в центре внимания всей Европы, переживавшей ее тяжелую участь, – вот как раз этого она менее всего и желала. А тут еще последовали международные осложнения, что было совсем некстати. «Английская дама и ее муж-иностранец удерживаются курдскими разбойниками, которые требуют выкупа», – такую депешу получил консул, находившийся ближе других к месту их заточения. Хотя Добрингтон в душе был англичанином, все остальное в нем принадлежало Габсбургам, и, несмотря на то что Габсбурги не обнаруживали особенной гордости или удовольствия оттого, что в числе их многочисленных и разнообразных владений им принадлежит и это конкретное лицо, и с удовольствием обменяли бы его на какую-нибудь редкую птицу или млекопитающее для помещения в Шенбрунский парк, для сохранения своего достоинства на международной арене им надобно было выказать хоть какую-то озабоченность по поводу его пленения. И покуда министерства иностранных дел двух стран делали принятые в таких случаях шаги по вызволению своих подданных, произошла еще одна досадная неприятность. Клайд, преследуя беглецов, – не столько из желания схватить их, сколько руководствуясь смутным ощущением, что именно этого от него и ждут, – оказался в руках той же шайки разбойников. Продолжая предпринимать усилия по облегчению участи оказавшейся в беде дамы, дипломаты стали обнаруживать признаки некоторой нервозности, когда их задача осложнилась; как заметил один легкомысленный джентльмен с Даунинг-стрит, «мы будем рады освободить любого мужа миссис Добрингтон, но прежде хотелось бы знать, сколько их у нее». Для женщины, ценившей респектабельность, это звучало как приговор.

Между тем в положение пленников вкрались некоторые затруднения. Когда Клайд разъяснил разбойникам природу своих отношений со сбежавшей парой, те выразили ему самое горячее сочувствие, но наложили вето на саму мысль коллективной мести, потому как Габсбурги наверняка будут настаивать на том, чтобы Добрингтона доставили живым и желательно невредимым. Они не стали возражать против того, чтобы Клайд в течение получаса каждый понедельник и четверг охаживал своего соперника, но Добрингтон, прознав об этом соглашении, сделался таким болезненно-зеленым, что главарь разбойников принужден был аннулировать договор.

Ютясь в тесной горной хижине, троица с невыносимой тоской отсчитывала долгие часы. Добрингтон был не в меру напуган, чтобы вести разговоры, Ванесса была слишком оскорблена, чтобы открыть рот, а Клайд пребывал в молчаливом размышлении. Мелкий лембергский négociant набрался как-то смелости и дрожащим голосом затянул одну из популярных песен, но когда он дошел до того места, где речь велась о возвращении домой, Ванесса разрыдалась и попросила его больше не петь. Тишина обступила со всех сторон пленников, таким трагическим образом сведенных вместе; трижды в день они усаживались ближе друг к другу, чтобы поглотить приготовленную для них еду; так же животные, обитающие в пустыне, с молчаливой враждебностью глядят друг на друга на водопое, а потом расходятся, чтобы продолжать свое ночное бдение.

За Клайдом следили не так строго, как за другими. «Ревность привяжет его к женщине» – так думали похитители. Они не знали, что другая, истинная любовь звала его сотней голосов, раздававшихся отовсюду. И однажды вечером, видя, что внимание к нему ослабло, Клайд сошел с горы и возобновил свое изучение среднеазиатской дичи. Оставшихся пленников принялись стеречь с усиленной бдительностью, но Добрингтон едва ли сожалел об уходе Клайда.

Длинная рука или, пожалуй, лучше будет сказать, длинный кошелек дипломатии наконец-то способствовал освобождению пленников, но Габсбургам не пришлось порадоваться тому, что средства были потрачены не впустую. На набережной небольшого черноморского порта, где освобожденная пара снова соприкоснулась с цивилизацией, Добрингтон был искусан собакой, которая, по-видимому, была бешеной, хотя скорее она была всего лишь неразборчива. Укушенный не стал дожидаться проявления симптомов бешенства и умер от испуга, а Ванесса продолжила путь домой в одиночестве, каким-то образом ощущая, что респектабельность вновь мало-помалу возвращается к ней. Клайд, будучи занят чтением гранок своей книги о среднеазиатской дичи, нашел-таки время и подал на развод, вслед за чем поспешил удалиться в милые его сердцу просторы пустыни Гоби, дабы собирать там материалы для своей книги о фауне края. Ванесса, благодаря, вероятно, приобретенному ранее умению жарить хека, получила место на кухне ресторана в Вест-Энде. Заведение так себе, зато в двух шагах от Гайд-парка.

Чертова дюжина

Майор Ричард Дамбартон.

Миссис Кэрви.

Миссис Пейли-Пэджет.

Сцена изображает палубу направляющегося на Восток корабля. Майор Дамбартон сидит в шезлонге, рядом стоит еще один шезлонг с табличкой «Миссис Кэрви», поблизости еще один.

Входит миссис Кэрви и опускается в шезлонг, майор делает вид, что не замечает ее.

Майор (неожиданно оборачиваясь). Эмили! Сколько лет! Вот так судьба!

Эмили. Судьба! Если бы! Это всего лишь я. Вы, мужчины, такие фаталисты. На целых три недели я задержалась с отъездом, чтобы попасть на один пароход с тобой. Подкупила стюарда, чтобы он поставил наши шезлонги в отдаленном уголке, и предприняла невероятные усилия, лишь бы выглядеть сегодня утром особенно привлекательной, а ты после всего этого говоришь «судьба!». Я ведь и вправду выгляжу особенно привлекательной, не так ли?

Майор. Как никогда. Время лишь прибавило зрелости твоим прелестям.

Эмили. Знала, что именно так ты и скажешь. Словарь любви такой скудный, не правда ли? Но в конце концов, главное – это чтобы тебя любили, не так ли?

Майор. Эмили, дорогая, и я кое-что сделал, чтобы оказаться рядом с тобою. Я тоже подкупил стюарда, чтобы он поставил наши шезлонги в отдаленном уголке. «Считайте, что это уже сделано, сэр» – таков был его ответ. Это было тотчас после завтрака.

Эмили. Мужчины только о том и думают, как бы прежде всего позавтракать. Я же занялась шезлонгами, как только вышла из каюты.

Майор. Будь же благоразумна. Я ведь только за завтраком узнал о твоем благословенном присутствии на борту. Дабы возбудить в тебе ревность, я за завтраком оказывал весьма необыкновенные знаки внимания одной молодой особе. Сейчас она, наверное, заперлась в каюте и пишет обо мне какому-нибудь своему приятелю.

Эмили. Не нужно тебе было из кожи вон лезть, чтобы возбудить во мне ревность, Дики. Ты уже сделал это много лет назад, когда женился на другой женщине.

Майор. Что ж, и ты вышла замуж за другого – и тоже за вдовца.

Эмили. И что в том плохого, когда выходишь замуж за вдовца? Попадись мне еще один, я и за него выйду замуж, лишь бы человек был хороший.

Майор. Послушай, Эмили, ну не торопись же так. Ты меня все время на круг обгоняешь. Теперь пришла моя очередь сделать тебе предложение. Все, что от тебя требуется, это сказать «да».

Эмили. Да я уже это практически сказала, так стоит ли на этом останавливаться?

Майор. Э-э-э… (Смотрят друг на друга, потом страстно обнимаются.) На этот раз мы пришли к финишу одновременно. {Неожиданно вскакивает.) Ах ты, ч… Забыл!

Эмили. Что такое?

Майор. Дети. Совсем забыл сказать тебе. Ты ведь не против детей?

Эмили. Нет, если речь идет об умеренном количестве. Сколько их у тебя?

Майор (быстро загибая пальцы). Пять.

Эмили. Пять!

Майор (с тревогой). Это очень много?

Эмили. Прилично. Но самое печальное, что и у меня их несколько.

Майор. Много?

Эмили. Восемь.

Майор. Восемь за шесть лет! О, Эмили!

Эмили. Только четверо мои. Остальные четверо достались моему мужу от первого брака. Но в целом все равно восемь.

Майор. А восемь плюс пять – тринадцать. Не можем же мы начинать семейную жизнь с тринадцатью детьми; это число несчастливое. (В волнении ходит взад-вперед.) Нужно что-то придумать. Если бы как-то сделать так, чтобы их было двенадцать. Тринадцать – это к несчастью.

Эмили. А что, с одним-двумя никак не расстаться? Может, французам еще нужны дети? Я часто видела объявления на этот счет в «Фигаро».

Майор. Думаю, им нужны французские дети. Мои и по-французски-то не говорят.

Эмили. Еще можно рассчитывать на то, что один из них обнаружит склонность к какому-нибудь пороку, и тогда можно будет отречься от него. Я слышала, что так делают.

Майор. Помилуй, но прежде ведь нужно воспитать его. Нечего и надеяться на то, что мальчик пристрастится к пороку, прежде чем не начал ходить в хорошую школу.

Эмили. А почему он не может быть порочным от природы? Таковы многие мальчики.

Майор. Это бывает тогда, когда порочны его родители. Ты ведь не думаешь, что у меня есть какие-то пороки, а?

Эмили. Иногда они передаются через поколение. У тебя в семье был кто-нибудь не такой?

Майор. Тетушка, о которой не принято было говорить.

Эмили. Ну вот видишь!

Майор. Но на это не нужно очень-то рассчитывать. В средневикторианские времена не принято было говорить о многом таком, о чем нынче говорят повсюду. Думаю, что эта самая тетушка вышла замуж за унитария, а может, ездила на охоту на лошади, вставив обе ноги в стремена, или что-нибудь еще в этом роде. Но ведь не можем же мы ждать до бесконечности, пока кому-то из детей передадутся отрицательные качества дальней родственницы, которых, может, и не было вовсе. Нужно придумать что-то другое.