Гектор Мало – Приключения Ромена Кальбри (страница 27)

– Уходите отсюда прочь! – сказал нам служитель церкви, и нам пришлось повиноваться. Пока мы шли к двери, он брел следом и ворчал сквозь зубы.

Снег перестал, но ветер дул по-прежнему, и, казалось, мороз стал еще злее. Мы пошли по той улице, по которой пришли. Дьелетта едва передвигала ноги. Я, подкрепленный бульоном, которым угостила нас добрая женщина, и возбужденный беспокойством, как будто не чувствовал усталости.

Не прошло и десяти минут, как Дьелетта остановилась.

– Я не могу больше идти. Ты видишь, я вся дрожу, силы покидают меня, у меня болит грудь и голова. Я, вероятно, больна.

Она присела на тумбу посреди улицы. Посидев немного, она встала.

Дойдя до Сены, мы повернули направо. Набережная, покрытая снегом, терялась вдали. По контрасту со снегом вода казалась черной. Прохожие кутались в плащи и скользили по пустынным тротуарам.

– А это далеко? – спросила меня Дьелетта.

– Что?

– То место, где мы будем ночевать?

– Я не знаю. Мы пойдем вперед и будем все идти и идти…

– Но я не могу больше идти. Знаешь что, Ромен, оставь меня, помоги мне только дойти до какого-нибудь угла, чтобы я могла присесть.

Я взял ее за руку. Я хотел увести ее из Парижа. Мне казалось, что в деревне мы скорей могли бы найти приют: кирпичный завод или заброшенный дом, а может быть, постоялый двор, – одним словом, какое-нибудь убежище. Между тем на этих многолюдных улицах, где каждый спешил по своим делам, где на каждом шагу жандармы могли остановить нас и спросить, куда мы идем, я чувствовал себя совершенно потерянным.

Мы шли уже четверть часа, но почти не подвинулись вперед. Мы дошли до места, где не было домов: с одной стороны тянулись перила, а с другой – громадная бесконечная стена. Над стеной видны были верхушки деревьев, покрытые снегом, около стены ходили часовые. Дьелетта едва держалась на ногах, я почти нес ее. Несмотря на холод, пот катился с меня крупными каплями не столько от усталости, сколько от нервного истощения: я видел, что Дьелетта больна, и не мог себе представить, что мы будем делать дальше?

Наконец Дьелетта выпустила мою руку и, обессиленная, опустилась на тротуар прямо в снег. Я хотел ее поднять, но она уже совсем не могла держаться на ногах и все равно падала.

– Конец, – сказала она слабым голосом.

Я сел рядом с ней и старался объяснить ей, что нам надо идти, иначе мы замерзнем. Она была безучастна, ничего не отвечала мне, точно ничего не слышала. Одни только руки ее казались живыми – они горели, как в огне.

Мне стало страшно. Никто не проходил мимо нас. Я встал, чтобы посмотреть, нет ли кого поблизости. Ничего, никого, только стены и снег. Я просил ее, умолял подняться и идти за мной, но она ничего мне не отвечала. Я пробовал ее нести, она не сопротивлялась, но через несколько шагов мне пришлось сесть отдохнуть. Я не мог нести ее – потому что сам слишком устал.

Она опять легла на землю. Я сел рядом. «Да, это конец, – подумал я, – ей придется умереть тут». Без сомнения, она понимала наше положение, потому что склонилась ко мне и холодными дрожащими губами поцеловала меня. Сердце мое сжалось, на глаза навернулись слезы.

Я все еще надеялся, что силы вернутся к ней и мы продолжим наш путь, но она не двигалась, лежала с закрытыми глазами, и, если бы она не дрожала, я бы подумал, что она уже умерла.

Двое или трое прохожих, увидев нас сидящими на снегу, остановились, посмотрели с удивлением, но пошли своей дорогой.

Надо же что-нибудь делать! Я решил попросить помощи у первого, кто пройдет мимо нас. Это был рабочий. Он сам подошел поближе и спросил, что мы здесь делаем. Я ему сказал, что сестра заболела и мы не можем идти дальше.

Начались расспросы. Я ему сказал (историю я придумал заранее), что мы идем к родителям в Пор-Дье, это очень далеко, на берегу моря, что идем мы уже десять дней. Он слушал меня с удивлением.

– Но ведь девочка может умереть по дороге! Ко мне идти далеко. Куда бы это вас пристроить?

Но Дьелетта так ослабела, что не могла даже встать.

– Девочка-то совсем больна!

Он взял ее на руки и понес, а мне велел идти за ним.

Минут через пять мы встретили жандарма. Он остановил нас и спросил, почему девочку несут на руках.

Рабочий рассказал ему все, что услышал от меня.

– Пойдемте в приемный покой! Как бы девочка-то не умерла, – обеспокоился жандарм. Вскоре мы подошли к какому-то дому, над дверями его висел красный фонарь. В большой комнате около камина, в котором трещали дрова, сидели жандармы.

Так как Дьелетта не могла говорить, то допрашивали меня, и я опять рассказал свою историю.

– Я, право, думал, что она умерла, – сказал рабочий, – а ко мне идти далеко, да и доктора у меня нет…

– Нет, она жива, но очень больна, и ее надо отнести в центральное отделение.

– Ну, а ты? – спросил меня дежурный полицейский. – Есть у тебя средства к существованию?

Я смотрел на него, ничего не понимая.

– Есть у тебя деньги?

– У меня есть двадцать су.

– Ты можешь идти, но если тебя найдут на улице, тебя арестуют.

Дьелетту положили на носилки, завернули в одеяло, потом вместе с носилками покрыли простыней и унесли.

Рабочий звал меня с собой, но я отказался. Я решил идти за Дьелеттой, чтобы все узнать о ней.

Я был обескуражен, поскольку не предполагал, что она так больна. Нужно было узнать, куда ее понесут, и хоть мне и сказали, что если меня найдут на улице, то арестуют, я все-таки решил следовать за носилками.

Мы расстались с добряком-рабочим, – он оказался шорником, – и я поблагодарил его за помощь.

– Смотри, малый, пропадешь, – сказал он мне и сунул в руку какую-то монету. Но я так был занят мыслью о Дьелетте, что даже не посмотрел, сколько он мне дал, и опустил деньги в карман.

Мы шли долго. Перешли Сену, пришли на площадь, где была большая красивая церковь. Мне позволили войти вместе с ними. Господин в черном подошел к носилкам, открыл простыню, Дьелетта лежала красная, как пион.

Он начал ласково ее спрашивать, я подошел и отвечал за нее на его вопросы. Здесь мне пришлось в третий раз рассказать мою историю.

– Хорошо, – сказал он холодно, – у нее сильное переутомление и воспаление легких. Ее надо отправить в больницу.

Он написал несколько слов на бумаге. Мы вышли и опять пошли по скользкому снегу. Идти было трудно. Ноги скользили. Носильщики отдыхали несколько раз, тогда я подходил к носилкам и заговаривал с Дьелеттой. Несколько раз она отвечала мне слабым голосом, но под конец перестала отвечать. Этот путь был еще продолжительнее первого. Наконец, на одной малолюдной улице мы остановились перед зеленой дверью и вошли в большую прихожую. К нам подошли люди в белых передниках.

Мы с Дьелеттой поняли, что должны расстаться.

Она отбросила простыню, посмотрела на меня блестящими глазами и тихо спросила:

– Ты меня покинешь?

Я думал только о ней, о нашей разлуке, я видел ее на носилках, с умоляющим взором, и ответил:

– Нет, я тебя не оставлю.

Она едва успела поблагодарить меня взглядом, и ее унесли. Я стоял, недоумевая и не двигаясь с места, пока служитель не велел мне уходить.

– Могу ли я увидеть ее?

– По воскресеньям и четвергам.

Я опять оказался на улице.

Наступала ночь. В некоторых домах уже горели огни. И тут впервые мне в голову пришла мысль, где я буду ночевать? О том, как я буду жить в Париже, пока Дьелетта поправится, я подумал только на другой день. У меня не было никакого плана, да и привычка к лишениям сделала меня равнодушным ко всяким случайностям.

Однако я ничего не мог придумать и просто шел наудачу. Я не знал, что в этом громадном городе живут тысячи таких же несчастных, как я, которые тоже не знали, где они будут спать и что они будут есть, но все-таки находили и место для ночлега, и пищу. Прожив бо́льшую часть жизни в деревне, я мог представить себе лишь такие места для ночлега, какие пришли бы на ум крестьянину: овин, конюшня, сарай, сеновал, – но здесь, в большом городе, я не видел ничего подобного, только дома, дома и опять дома.

Выйдя из госпиталя, я повернул направо и вышел на широкий бульвар с громадными деревьями. Я не знал, куда он ведет, и меня это не занимало. Не имея определенной цели, я шел наугад, и любая улица годилась для того, чтобы я мог по ней идти. Я шел медленно, потому что очень устал и передвигался с большим трудом. Мои ноги так замерзли, что я их не чувствовал.

На боковой аллее бульвара дети устроили каток, я машинально остановился, чтобы посмотреть на них. Между ними я вдруг заметил знакомое лицо. Это был мальчик, которого я видел в Фалезе, где он был в труппе Виньяли, звали его Бибош. Наши балаганы стояли рядом, и мы с Бибошем играли вместе, когда в цирке не было представлений. Он узнал меня и подошел ко мне сам.

– Что ты делаешь в Париже? А ваш лев тоже здесь? Пойдем, я хочу видеть Дьелетту.

Я ему рассказал, что убежал от Лаполада, что в Париже я только с сегодняшнего утра и сейчас нахожусь в большом затруднении, так как не знаю, где бы мне переночевать. Я не сказал ему ничего о Дьелетте и только спросил его, как он думает, примут ли меня в их труппу?

– Наверное, примут, если ты парень фартовый!

Я не знал, что нужно уметь, чтобы быть «фартовым», но мне так нужно было пристанище, что я ответил, что, вероятно, окажусь не хуже других.

– Ну, так по рукам! – воскликнул Бибош.