Гай Смит – Погребенные (страница 23)
Мэтисон, опершись спиной о платформу, направил луч фонаря на своих подчиненных. Мрачные лица, зубы стиснуты, в глазах страх. Готовы сами вершить суд, если придется.
— Ну-ну, спокойно, — весь дрожа, он обернулся назад, к широкому туннелю. — Это могут быть те, кто остался за завалом. Живые зовут на помощь.
— Нет, это не их голоса. Потому что они все мертвы, и тот парнишка, что хотел побродить один и заблудился. Ты слишком долго скрывал эти дела, Мэтисон. Они погибли из-за тебя, и мы все из-за тебя погибнем. Но видит Бог, ты за это поплатишься!
— Вы с ума посходили, трусы! — Мэтисон понял, что придется бежать. Он повернулся и быстро зашагал туда, где сейчас было самое страшное место на земле. Потом побежал, минуя загороженный проход по правую руку, с братской могилой в нем. Оттуда никто не выйдет живым.
Он слышал за спиной приглушенную брань преследователей, злоба победила в них страх. Они его убьют, если догонят — кулаками и пинками тяжелых ботинок выместят на нем свою ярость, молотя по избитому телу до тех пор, пока он не испустит дух. Он бежал наугад, то и дело поворачивал и, похоже, далеко оторвался от погони. Фонарь почти выдохся.
Мэтисон понял, что находится в большой пещере. Где-то наверху вечно трудился восковой горняк, балансируя на краю уступа. Другой силился сдвинуть перегруженную вагонетку, которой суждено вечно оставаться на месте. Их положение было таким же безвыходным, как у него.
Преследователи, похоже, отстали. Возможно, их отпугнул мрак заброшенных туннелей — или просто ошиблись поворотом. А владелец сланцевых пещер Кумгильи вдруг пожалел об этом! Лучше бы они сейчас набросились на него, вцепились грубыми руками. Потому что это были живые люди.
Шепот, бормотанье и стоны раздавались со всех сторон, призраки подкрадывались и кружили возле него, ловко увертываясь во тьму всякий раз, как он пытался поймать их тусклым лучом. Они тянулись к нему, прикасаясь влажными холодными пальцами; дразнили, заманивали в царство живых мертвецов.
Мэтисон хотел крикнуть, но не мог, и закрыл глаза, чтобы случайно не увидеть страшные лица. Он услышал другой звук — нарастающий грохот. Закружилась густая пыль, забивая рот и нос, не давая дышать.
Обвал. Дно пещеры дрожало, стены вот-вот готовы были рухнуть. Он пожелал себе быстрой смерти. Обрушилось сзади, там, откуда он пришел. Господи Боже! Он попробовал молиться, но не вспомнил ни слова. Лишь бы только у проклятого церковника не истощился их запас!
Голоса визжали и завывали — товарищи Мэтисона по бессрочному заточению. Призраки все приближались, выкрикивали проклятья, тыкали в него пальцами. Волны их ярости захлестнули его обезумевший мозг.
— Я не виноват! — он кричал, пытался умолять их.
"Ты, ты виноват! На этот раз, Джетро, тебе не уйти. Наша доля — твоя доля, это вечное чистилище, братская могила схороненных заживо!"
Они набросились на него, колотя и разрывая тело окровавленными мозолистыми руками, сжимая горло, чтобы задушить в нем жизнь. В последний раз он попытался крикнуть "Я не Джетро!" — но красная пелена перед глазами почернела, и он понял, что уже не сможет.
Но успел взмолиться о смерти.
Глава десятая
Саймон Рэнкин сидел на диване, когда Андреа, помыв посуду, вернулась в комнату. Ковер все еще был свернут, мебель сдвинута с места, меловая пентаграмма на полу напоминала о кошмаре прошлой ночи.
— Пожалуй, нам пора отправляться… — Слова замерли на губах, ее встревожил унылый вид Саймона.
Он сидел, наклонившись вперед, уронив голову на руки: "Может быть, нам не стоит больше беспокоиться. Ни о чем".
— Что на тебя нашло, Саймон? Пять минут назад ты был готов стоять насмерть. А сейчас вдруг пошел на попятный! — Андреа говорила резко, жалость — плохое лекарство от депрессии.
— А что изменится, если мы уничтожим эту малую частицу зла? Со всем злом в мире нам все равно не совладать. Все эти проповедники пути Господня — лжепророки и больше ничего. Иезуиты отвергли меня только потому, что я посмел следовать собственным убеждениям. Для них не имело значения, что мы молимся одному Богу. Они предали меня так же, как жена. Я изгнал дьявола из тысячи мест, но на эту тысячу найдется пять тысяч других, где зло нетронуто. Что эти шахты? Капля в море.
— Возьми себя в руки! — готова была закричать Андреа. Однако сдержалась, поняла, что следует действовать осторожнее. Возможно, сейчас, при свете дня они снова воздействуют на него, но уже иным, более коварным способом. Теперь они стараются довести его до депрессии, заставить сдаться добровольно. Саймону ли не знать, что очень часто психические атаки начинались именно так? Ей стало страшно.
— Ты опять вспоминал Джули, правда? — Андреа опустилась на диван рядом с ним. — Не отпирайся.
Он молчал, не глядя на нее.
— Так что?
— Зачем впутывать ее во все это?
— Не я впутываю, а ты. Ты жалеешь о прошлом, Саймон?
— Нет, дело не в сожалениях. Андреа, тебе не понять всей горечи и несправедливости случившегося. Одиночество, тоска, беспомощность, потеря веры — не в Бога, но в других людей. По отношению к Джули и детям у меня остались только обязательства. Как я могу любить ближнего после того, что пережил, как могу изгонять дьявола, если у меня тяжело на душе? Уйдя от иезуитов, — я как бы лишился права на экзорцизм. Но я не сдавался, я боролся, чтобы вернуть себе силу экзорциста. Но много ли мог достичь, если все против меня?
— А как же я? — Андреа положила руку ему на колено. — Ты ведь не думаешь, что я такая же, как все? Я и раньше помогала тебе отражать удары, буду помогать и впредь. Не забывай, что у меня тоже был и неверный муж, и развод, и сын встал на сторону отца и не желает меня видеть. В конце концов надо собраться с духом, подобрать то, что осталось от твоей жизни, и начать все сначала. Именно это я пытаюсь сейчас сделать, как ты не понимаешь? Я нужна тебе, а ты нужен мне. У тебя есть вера в Бога. Поверь же и в меня, и давай биться вместе. В этом и заключается смысл борьбы со злом, мы воюем друг за друга. Мы не можем сейчас отступить, неужели ты не видишь, что мы зашли слишком далеко? Я надеюсь на тебя.
Он долго смотрел на нее, не говоря ни слова. Затем его рука нашла ее руку и крепко сжала. Андреа чувствовала, он с трудом удерживает плач.
— Спасибо. — В глазах Саймона стояли слезы; губы приблизились к ее губам. — Нелегко верить в будущее, когда ты одинок.
Не выпуская его руки, Андреа помогла ему подняться и повела к узкой лестнице в холле.
— Куда мы идем? — Недоумение отразилось на загорелом, обросшем бородой лице.
— Если сам не догадываешься, я не собираюсь тебе растолковывать. — Она улыбалась, глаза ее сияли. — У нас сегодня полно дел, но я думаю, часок-другой ничего не изменит ни для Джо Льюиса, ни для пещер Кумгильи.
Дом Джо Льюиса стоял на отшибе, к нему вела крутая извилистая тропа. Саймон и Андреа шагали спокойно и неторопливо. Деревня выглядела, как всегда, пустынной — на этот раз более, чем обычно, из-за укороченного рабочего дня. Немногочисленные магазины имели столь заброшенный вид, словно не собирались когда-либо открыться вновь. Обшарпанные двери "Лагеря Карактака" были заперты, заведение будто наслаждалось кратким отдыхом от горестных пересудов старшего поколения. Город съежился до размеров деревни, и та теперь медленно умирала. И казалось, последние жители этой деревни сами желают ее смерти.
— Не хотела бы я тут жить, — Андреа невольно вздрогнула. — Как красиво могло бы быть здесь, даже несмотря на эти суровые горы. Но вместо этого какая-то злокачественная опухоль убивает все вокруг.
— Вот дом Джо Льюиса, — Саймон показал на полуразваленное каменное строение в стороне от дороги, два этажа над землей, два — под землей. Над домом витал дух запустения, на крыше не хватало шифера, крыльцо со шпалерами так непрочно крепилось к стене, что казалось, первый же сильный порыв ветра разрушит его окончательно. Окна плотно прикрыты выцветшими, дряхлыми занавесками, точно старик решил отгородиться от внешнего мира и провести остаток жизни отшельником. Саймон отодвинул щеколду на садовой калитке, и та повисла на единственной петле. Клочок земли за оградой густо порос щавелем и уже отцветающей наперстянкой. Сад не возделывался годами.
Они подошли к массивной парадной двери, Рэнкин постучал. Напряженно прислушиваясь, они ждали ответа.
— Скорей всего, он вообще не подходит к парадной двери, — пробормотал Саймон. — В глухих деревнях принято входить с заднего двора. Давай попробуем.
Они обошли дом и оказались в унылом дворике. С трех сторон он был обнесен стеной, а в центре стоял переполненный мусорный ящик. Сквозь закопченное оконное стекло с трещинами, заклеенными полосками коричневой бумаги, невозможно было разглядеть, что делается в доме.
— Смотри, — сказал Саймон, — задняя дверь приоткрыта. Постучим.
Опять им пришлось ждать. Напряжение обоих нарастало, они слышали удары собственных сердец. В глубине души им хотелось, чтобы в этой грязной норе никого не оказалось, хотя они осознавали жизненную необходимость увидеться со стариком.
Священник водил глазами по стене дома, невольно замечая прорехи меж кирпичами, прогнивший подоконник под разбитым окном.