Гай Смит – Погребенные (страница 18)

Она лежала, глядя, как солнечные блики расползаются по стене, потом блекнут и пропадают. Мысли вернулись к Саймону. С ним порой бывало тяжело, его одержимость казалась ограниченностью, но такова была натура идеалиста, стремящегося к совершенству. Он неустрашимо следовал своему предназначению; и вовсе не капризная Джули сманила его от иезуитов. Он сам в глубине души пожелал уйти, нуждаясь в более глубокой вере — своей собственной. Жена изменила ему, едва не погубив. Сейчас он боролся за себя: так самоубийца, бросившийся в омут, в последний миг начинает вдруг барахтаться, пытаясь выплыть. Это усилие он сделал ради Эдриена и Фелисити, а теперь детей отнял безжалостный и несправедливый закон.

И тем более он нуждался в Андреа. Господи, она бы родила ему детей, но он отказал в этом и ей, и себе, когда-то подвергшись стерилизации. Больно было думать, что больше никогда ей не родить. Во всяком случае, не от Саймона. Черт, что за мысли, словно пошлое предчувствие, что она может лечь с другим мужчиной и получить от него живое семя. Легкая дрожь поднялась изнутри и пробежала по телу. Ощущение чем-то напомнило отроческие фантазии и даже взволновало; Андреа невзначай опустила руку меж бедер и скользнула пальцами по материи джинсов…

Сумерки за окном сгущались. Нужно было молиться за Саймона, но это было непросто, когда возбуждение росло во всем теле. Может быть, пройдет само, если думать о другом? Она попробовала, но ничего не получилось. Прежде чем за что-то браться, придется избавиться от неудобства. Она со вздохом села и посмотрела в окно. Уже совсем стемнело. Любой прохожий у калитки может запросто увидеть то, чем она собиралась заняться. Предположим, неожиданно вернется Саймон. Впрочем, он-то поймет, что ей было необходимо, это каждому нужно хоть иногда. О Боже, это становится прямо нестерпимым, нужно что-то сделать.

Выключить свет или задернуть занавески? Андреа колебалась: для того и другого придется выйти за меловую черту. Что ж, делать нечего, иначе она будет чувствовать себя, как на сцене.

Выключить было проще. Всего один шаг за черту, а потом другой, чтоб снова включить. Беды не будет, и никто не узнает, Саймон со своим назойливым идеалом в самом деле зашел слишком далеко.

Мимолетное чувство вины пропало, как только комната погрузилась во тьму. Андреа, в предвкушении удовольствия, вздрагивающими руками сняла одежду и небрежно бросила на пол. Ощущение собственной наготы было пронзительным. Лежа на спине, она дотрагивалась до самых чувствительных мест, упиваясь полной свободой тела. Не торопись, вся ночь впереди. Саймон вернется не скоро.

Если вернется вообще! Совесть слабо кольнула в последний раз и сдалась. Тогда Андреа окончательно распалилась. Напряженное тело сотрясала дрожь, она выгнулась другой, с губ срывались легкие стоны. Под стиснутыми веками мелькали смутные образы. Когда они с Саймоном впервые… Нет, Боже, только не это, он ей не нужен, ни сейчас, ни вообще! До отвращения старомодный, все привык делать в темноте, как будто этого вообще не стоит делать, и к утру память об этих вещах должна исчезнуть вместе со сном. Надо было совсем с ума сойти, чтобы подцепить священника. Она ведь атеистка и никогда не верила. Саймон этого не знал, она его обманула, даже бубнила себе под нос всякую чепуху, когда он просил присоединиться к его молитве, — чтобы сделать ему приятное. У нее просто не хватило духу признаться, что она не верит в Бога.

Хватит потакать религиозным причудам Саймона! Она задрожала от страсти, вспомнив, как играла с собой в первый раз. Ей было лет пятнадцать, она давно подумывала об этом, но всякий раз, как только решалась, в голове раздавался злобный голосок матери: "Не смей трогать себя там, Андреа. Это непристойно, и это грех. Бог обязательно узнает и накажет. И представь, как ты будешь обо всем рассказывать отцу Флаэрти на исповеди".

Эмоции требовали выхода; она стала плохо спать по ночам, а в тревожных снах видела, как занимается этим, а мать спряталась в комнате и подсматривает за ней: "Ты просто испорченная дрянь и никогда не исправишься!"

В конце концов Андреа уступила инстинктам. В тот день у нее сильно разболелась голова и пришлось пропустить школу. Даже это, по словам матери, было грехом: "у девочки в твоем возрасте не должно быть никаких головных болей". Но после полудня мать ушла убирать церковь, и Андреа осталась одна в своей постели. При свете дня все оказалось проще, чем в темноте, прятавшей тысячи тайных глаз. Она решительным движением задрала ночную рубашку. Не твое собачье дело, мамочка, чем я тут занимаюсь сама с собой. Если Бог захочет наказать меня, пусть наказывает. А отец Флаэрти…

Об отце Флаэрти она позабыла, как только дотронулась до себя. Наконец-то! По телу прошла судорога, Андреа закричала от незнакомого удовольствия.

Она словно балансировала на краю, зная, что упадет, и наслаждалась ожиданием, и старалась удержаться. Но вот все взорвалось и она полетела в небеса — это, конечно, и был рай, откуда еще взяться такому блаженству и тела, и души. Там она парила, крича и плача от восторга, так что даже намокла подушка, и это длилось целую вечность…

Волна отхлынула, оставив девочку распростертой без сил — совершенно беспомощной и такой счастливой. Головная боль прошла без следа. Если бы сейчас в спальню вдруг вошла мать, Андреа тут же рассказала бы ей все без утайки. Она не стыдилась и не чувствовала себя виноватой. То, что с ней было, — наверняка один из величайших Божьих даров. Такая большая радость просто не может быть греховной.

Она стала делать это постоянно, раз в две недели, и никогда не исповедовалась отцу Флаэрти. Раз это не грех, значит, не его дело. В голове у нее начали тесниться разные вопросы. А есть ли вообще Бог? К семнадцати годам она уверилась, что нет. Теперь, двадцать три года спустя, пережив неудачный брак, Андреа наугад вступила в новую связь, — сохраняя прежнее убеждение.

Тихо, сосредоточенно постанывая, она вызвала в памяти тот сказочный день. Четверть века миновало! И сейчас все было точно так же, вот только оргазм, которого она жаждала всем существом, никак не приходил — подступал и тут же ускользал, мучительно дразня. До вершины наслаждения было рукой подать, — но она снова и снова обрывалась вниз на предпоследнем шаге и никак не могла добраться. Дикое, безумное удовольствие, но сил больше нет, хоть бы скорей! Рука двигалась все быстрее, пронзительные, раздирающие ощущения дошли до точки кипения… И не закипали.

Закрыть глаза, сосредоточиться, отыскать ту единственную фантазию, которая поможет. Господи, бывший муж откуда-то. Ну да, она его соблазняла… ах! соблазнила после нескольких ни к чему не обязывающих свиданий. Вот он подвозит ее к дому матери, обнимаются в машине. Андреа расстегнула ему брюки и до того раздразнила, что он согласился отъехать куда-нибудь в закоулок. Сдался, бедняга, поплыл на глазах. "Андреа… я, ну, это, у меня нет ничего с собой… я и не подумал, что ты… что мы…" Он все заботился об условностях — на них и попался. "Только раз — что нам мешает? Не беспокойся, я позабочусь сама". Так она его и поймала, потому что хотела забеременеть.

О Боже, не получается! Она отчаянно пыталась помочь себе, сначала шепотом, потом выкрикивая в темноту закупоренной комнатушки: "Хочу мужчину. Хочется. Мне охота. О-ой, под мужика хочу!.."

В этот момент она поняла, что не одна: то ли вдруг, то ли постепенно сознание пробилось ледяной струйкой к разгоряченному, ритмично дрожащему телу. Но не потушило желания. Андреа всматривалась в темноту, не в силах оторвать руку от мокрого и горячего. Неясный силуэт у дверей становился все отчетливей, как будто зажегся свет — бледное сияние. Но свет не горел. И кто-то был с ней в комнате. Мужчина!

Он был высокий и смуглый, с черными вьющимися волосами — внешность без малейшего изъяна. Красивое мужественное лицо, ровные зубы блеснули в улыбке. Нет, он не насмехался над Андреа оттого, что застал ее за таким занятием, а именно улыбался по-доброму, понимающе. Только тут она разглядела, что незваный гость стоит перед ней совершенно голый, и хотела опустить взгляд, но голова не поворачивалась: шею так свело, что она не могла рассмотреть его ниже пояса.

— Я не помешал? — его мягкий веселый голос развеял последнюю тень неловкости и страха.

— Нет… ничего, — она заставила пальцы остановиться и шире развела ноги, чтобы он смотрел туда. — Я… больше не могу. Мне очень нужно. Скорей!

— Может быть, я смогу помочь, — пришелец шагнул к ней. Что-то упало, звякнув, и покатилось по полу. Андреа не видела, но поняла, что это чаша, которую Саймон перед уходом наполнил водой и помолился над ней. "Колдуй, баба, колдуй, дед…" Гость как будто не заметил этого, теперь он был совсем рядом. Пальцы Андреа снова пришли в движение помимо ее воли; изнутри живота им навстречу прихлынула волна томительной дрожи. "Я хочу тебя!" — повторила она и прибавила грязное словечко, засмеявшись той непринужденности, с которой оно вырвалось.

— Еще бы, — он понимающе кивнул и протянул руку. Чуткие пальцы легонько коснулись соска; Андреа пронзило током. Ледяные иглы разрядов сотрясли тело, безмолвно торопя мужчину.