Гай Орловский – Ричард Длинные Руки — штатгалтер (страница 30)

Появление христианства пару раз надоедливо проскользнуло перед мысленным взором, но я досадливо отбрасывал такую дурость, это должно укреплять, а не…

Я хлопнул себя по лбу, стараясь припечатать мелькнувшую мысль, и вроде бы прищемил ей кончик, не убежала, а пока визжала и отчаянно дергалась, я изо всех сил старался сообразить, что же такого принесло христианство в мир, что могло оскорбить ангелов как на одной стороне, так и на другой.

В коридоре прозвучали шаги, я со своей чувствительностью улавливаю через любые толстые двери, даже понял, что это сэр Жерар.

Вошел он вроде бы все так же ровно и сдержанно, настоящий государственный секретарь, но я уловил распространяющуюся от него ауру, никогда бы не подумал, что употреблю такое гадкое и ненаучное слово, ауру тревоги.

– Сэр Жерар?

Он поклонился.

– Ваше Величество, – произнес он почти чопорно, – очень уж у вас хорошая собачка. Просто отменная, не побоюсь сказать.

– Что, – поинтересовался я, – опять что-то из кухни сперла?

Он покачал головой.

– Да пусть тащит. Особенно теперь.

– А что случилось?

Он посмотрел очень внимательно.

– Ваш пес набросился на одного из придворных и… растерзал. Правда, никто не мог вспомнить, кто этот человек и как он очутился в нижнем зале дворца.

Я сказал встревоженно:

– Расследование провели? Вообще-то Бобик на людей не бросается!

Он наклонил голову.

– Мудрое уточнение, Ваше Величество. Мудрое. Вы, как всегда, сразу в корень. Или в яблочко.

– Ну-ну, – поторопил я.

– То был не человек, – сообщил он. – Потому расследование пошло по другому пути. Кто пропустил, почему пропустил, кто помог… А с собачки все обвинения сняты. Напротив, теперь все стараются с нею подружиться.

– А Бобик этим воспользоваться еще как сумеет, – договорил я. – Кем оказался тот чужак? Оборотень?

– Да, – ответил он, – но не простой, а наполовину как бы нежить. Его труп начал таять, как всегда с убитой нежитью, но кости остались. Нечеловеческие это кости, Ваше Величество! И череп, как у зверя. Ваши маги уже утащили к себе. Будут, как они сказали, исследовать. Барон Эйц рвет и мечет, а когда двое магов предложили помочь в охране, впервые согласился. Чует, что готовится что-то очень опасное. Сам утроил охрану и от помощи перестал отказываться.

– Он взрослый, – сказал я. – Из-за ущемленного самолюбия не даст нанести ущерб делу. Что-то еще?

– Мелочи, – ответил он, – разбираем сами.

– Спасибо, сэр Жерар! – сказал я. – Насчет охраны учту.

Он поклонился и отбыл, а я стиснул ладонями виски и сказал себе с нажимом: давай разбираться медленно и без спешки, нельзя упускать ни единой мелочи. Оборотень, что не совсем оборотень, а полунежить – это ерунда, давай разберемся с той блеснувшей идеей насчет христианства.

Как многозначительно говорят считающие себя умниками, дьявол кроется в мелочах. Если копаться в них, то лучше начать с появления Иисуса, который сперва пытался реформировать иудаизм, как потом пытался Лютер с католицизмом, но у обоих не получилось, и обоим пришлось создать собственные ответвления официальных вероучений, а те потом переросли в самостоятельные течения, даже религии.

Лютер намного позже, а вот явление Иисуса примерно совпадает с началом нового недовольства ангелов, хотя и не точно. Они вроде бы начали скрежетать несуществующими зубами чуточку позже. Ну да, уже после того, как учение Христа окрепло, выдержало гонения римских императоров и стало государственной религией в Риме, а затем пошло мощно шириться во все стороны.

Я стукнул себя кулаком по лбу. Если триггер недовольства – учение Христа, то чем же вызвана неприязнь ангелов к человеку? Христианство гораздо чище, выше и совершеннее всех предыдущих, будь это язычество или даже просвещенный зороастризм…

Вроде бы все должно быть наоборот, ангелы должны бы приветствовать появление Христа… Или что?

Блин, насколько же проще действовать мечом, а не мозгами! Догнал, прыгнул, ударил. Догнал, прыгнул, ударил. Догнал, принял удар его меча на щит, а его самого по дурной голове со всего размаха!.. Эффектно, красиво, зримо. И без такого напряга, как сейчас, когда череп трещит, словно молотом получаю удар за ударом, а действия нет, потому как-то не то…

Что же произошло, что произошло…

Глава 4

Сэр Жерар появился на пороге, я вскинул голову и уставился на него непонимающим взглядом.

– Что? Маркус?

– Нет, – ответил он, – пока только граф Гуммельсберг.

– Эта катастрофа поменьше, – согласился я. – До особого распоряжения его пропускать всегда, не испрашивая моего разрешения. Так мы сведем церемонии почти к минимуму.

– Составите список? – поинтересовался он. – Коротенький, на полдюжины имен, не больше?

– Составлю, – согласился я, потом отмахнулся: – Делайте сами, вы же всех знаете. Потом кого-то вычеркну, кого-то добавлю.

Он удалился, Альбрехт вошел быстрый, моложавый, разодетый в пух и прах, и настолько собранный, что выглядит чуть ли не моложе меня. В серых глазах тот же суровый юмор успевшего повидать мир человека, очень неглупого, быстро все схватывающего и оценивающего точно и правильно.

– Ваше Величество! – сказал он, сокращая ритуал, и, сорвав с головы немыслимой расцветки шляпу, помахал ею над носком выставленного вперед сапога.

– Дорогой друг, – сказал я тепло, – как там вдалеке от Геннегау?

– Мы прошли до самой стены, отгораживающей Вестготию. Во всем королевстве осталось не больше дюжины лордов, что заперлись в крепостях и готовы дать отпор. Не знаю, на что и надеются.

– Погибнуть непокоренными, – ответил я.

Он взглянул остро.

– С прилетом Маркуса?

– Да, – сказал я. – Все-таки хоть какое-то удовлетворение. Не сдались, дескать… Шляпу можете положить в это кресло.

– Они уверены в своей правоте! – ответил он, посмотрел на шляпу, но в кресло положить не решился, король по благородной рассеянности может сесть с размаху.

– Мало быть правым, – ответил я. – Надо быть правым вовремя.

– Ваше Величество?

– Когда победим Маркуа… Граф, не смотрите так. Я сказал «когда», а не «если»! Когда победим небесную нечисть, у этих лордов, пожелавших отсидеться в своих гнездах, пока будем проливать кровь в самой жестокой в истории битве, будет реквизировано все, даже имена!

Он сказал серьезно:

– Народ это поймет, ваше величество.

– Потому, – велел я чуть строже, – сейчас не церемоньтесь. Кого удастся схватить – уничтожайте на месте. Остальных запугивайте сильнее, ужасы рисуйте пограндиознее.

Он кивнул.

– Все понятно, Ваше Величество. Тогда все те чистки, которые проведем, после победы покажутся королевству ласковым почесыванием.

– Вот-вот, – сказал я хмуро, – какое это счастье, сказал один философ, когда тебя понимают.

– Приходится, – ответил он со вздохом. – Мы не можем позволить, чтобы народ увидел ваши руки по локоть в крови и плоть младенцев на зубах.

– Мудро, – сказал я. – Не люблю вмешиваться в свои личные дела, пусть расхлебывают другие. Что-то у вас шляпа какого-то странного фасона, граф.

– Ваше Величество, мы вправе мыслить иначе, чем вся эпоха, но не вправе одеваться иначе!

– Конформист, – буркнул я. – Хотя лучше быть им в одежде, чем… Граф, пока отдохните с дороги, я приведу тут все в порядок… прежде всего свои мудрые, но какие-то неотесанные мысли, потом выберем короткую и прямую дорогу к победе.

Он поклонился.

– Ваше Величество…

Я все еще работал с бумагами, когда дверь кабинета беззвучно отворилась, я прислушался, сказал с удовлетворением:

– Бабетта…

За спиной весело прозвучал приближающийся голос: