Гай Орловский – Просьба Азазеля (страница 69)

Он говорил весело, с подъемом, Михаил слушал, стараясь погрузиться в этот причудливый мир и хоть чуточку понять. Азазель выглядит все таким же веселым и насмешливым, но и заботливым, однако не покидало странное, едва уловимое ощущение некой недоговоренности, словно в самом деле и сейчас поучаствовал в некой непонятной проверке.

Азазель перехватил его взгляд, когда Михаил посмотрел на часы, сказал с сочувствием:

– Подумаешь, через полчаса расстреляют!.. Или суд будет дольше? Вряд ли, ты же военный! У вас все по-честному: никаких адвокатов, военно-полевой, приговор немедленно и тут же исполняется, не отходя от кассы.

Михаил сказал с тоской:

– А тебе еще несколько часов до конца недели, которую я тебе дал, поддавшись твоим хитростям… Сволочь ты необыкновенная. Уже начинаю думать, что не случайно таскал меня везде, стараясь втравить во что-то, чтобы вот так вывернуться, как только что пойманная толстая рыба.

Азазель пробормотал в недоумении:

– Кто толстый? Это я толстый?

Михаил сказал с ожесточением:

– А что мешает мне вытащить огненный меч сейчас?

– А твое слово? – спросил Азазель без всякого испуга. – Потерять честь вот так просто?… Ты на это не пойдешь.

Михаил тяжело вздохнул.

– Кто теряет честь, тот уже ничего больше потерять не может.

Он умолк и не проронил ни слова за дорогу. Так же молча оставили автомобиль в подземном гараже и поднялись на лифте в квартиру Азазеля.

Сири, ничего не спрашивая, включила гриль, через стеклянную дверцу Михаил увидел, как на вертеле медленно поворачивается тушка крупной птицы.

Кофемолка затрещала размалываемыми зернами, а в нагрудном кармашке Михаила дернулся и пикнул смартфон. Он осторожно вытащил двумя пальцами, на экране появилось улыбающееся лицо Синильды.

– Я уже еду, – сообщила она, не дав ему раскрыть рот. – Минут двадцать, ну двадцать пять, и буду у вас!..

– Да, – ответил он потерянно, – да… как же я по тебе соскучился…

И опять не успел сказать самое важное, она отключилась, Азазель крикнул с кухни:

– Женщинам на дороге говорить нельзя! Пока рули не исчезнут.

– Как исчезнут? – спросил Михаил.

– Да так, – ответил Азазель. – Как и ты.

Михаил сказал с тоской:

– Помолчал бы. Неужели в тебе совсем нет уважения?

Он все не отрывал взгляда от стрелок часов. Азазель тоже поглядывал, он первый начал улыбаться, в то время как Михаил становился все озабоченнее.

– Ладно, – сказал Азазель великодушно, – хватит. Тебе не кажется, что я Творца знаю лучше, чем ты?… Хотя ты и терся у Его престола все эти тысячелетия, позолоту напрочь ободрал, а хвостом так и себе бока пооббивал!

Михаил бросил тревожный взгляд на часы, повернулся к Азазелю.

– Что тебе известно такого, – потребовал он, – что неизвестно мне?

– Император Траян, – поинтересовался Азазель, – который Ульпий Невра, был до Христа или после?

– Не знаю, – отрезал Михаил, – а это важно?

– В какой-то мере, – сообщил Азазель. – Иисус, если ты о таком слышал, отдал свою жизнь за жизни всех людей на свете. Спас, как считается. Его в отсталых странах вообще называют Спасителем, а в одной особо отсталой в этом отношении даже воздвигли громадное уродливое строение и назвали храмом Христа Спасителя. Так вот именно со времен красивого и даже в чем-то картинного поступка Христа самопожертвование стало чем-то особенным… ну как вроде бы снимает все грехи и совершенные преступления, в том числе военные и даже участие в этнических чистках, что особенно важно. Хотя насчет чисток не уверен, я больше по локальным конфликтам, они романтичнее.

Михаил снова повернулся к часам, там минутная стрелка от роковой черты отошла по кругу на целых десять делений.

– Может быть, – предположил он с неуверенностью, – тут эти, как их… другие часовые пояса?

Азазель хохотнул.

– Дружище, где напакостил, там и осудят! В тех же часовых поясах.

Михаил нахмурился, бросил резко:

– Я тебе не дружище! Ты преступник.

– Ты тоже, – напомнил Азазель.

– Я совершил проступок, – ответил Михаил с достоинством, – и готов добровольно понести наказание.

Азазель сказал с интересом:

– Ого, какая гордыня! Почти как у Сатана. Нет ли тут смертного греха?

Михаил напрягся, лицо посуровело.

– Не сравнивай…

Азазель сказал очень серьезно:

– Ты все еще не понял? Хоть ты и противник, Михаил, но я восхищаюсь твоей преданностью идеалам. Ты хорош… И сейчас ты не предстанешь перед судом. Да-да, с твоей стороны имело место самопожертвование! Пусть не жизнью, но очень важным. Честно говоря, я надеялся, но до конца не верил…

Михаил медленно выдохнул, плечи его опустились, но лицо порозовело, а в глазах появился блеск.

– Ты… не ошибся? Хотя да, время вышло… Значит, мое самовольство сочли… допустимым.

– Ты рисковал, – пояснил Азазель с какой-то грустью в голосе, – ради какого-то сраного человеческого детеныша… в котором есть искорка Творца от того огня, что вдохнул в Адама. Огонь не гаснет, когда зажигает другие огни!.. В каждом человеке теперь частица Творца, хотя и кро-о-о-охотная… Ты сделал все, чтобы ее спасти. Это оценили.

Михаил прошептал:

– Есть на свете божья справедливость…

– Есть, – подтвердил Азазель, – тебя оставили из-за той девочки в больнице, но сегодня ты подтвердил снова, уже несколько иначе… и я бы сказал, на уровень выше.

– Что подтвердил?

Азазель произнес задумчиво:

– Что ты не такой твердолобый, каким был. Или потому, что в человеческом теле? Как-то оно дает о себе знать?…

Михаил произнес раздельно:

– Азазель, ты всегда был хитер…

– Обижаешь, – возразил Азазель с достоинством, – я всегда был умен! И мудер.

– Но поглупел? – поинтересовался Михаил. – Верно?

Азазель воззрился на него в патетическом изумлении.

– Ты чего? Как ты вообще можешь говорить о моей великой мудрости, если твой интеллект где-то на уровне голого землекопа? Или даже нематоды?… Нет-нет, я не отрицаю твоей отваги, мужества и великой мускульной силы, но… сам понимаешь…

– Понимаю, – ответил Михаил мирно.

Азазель сказал с подозрением:

– Понимаешь? Ух ты!.. А что понимаешь?

– Азазель, – произнес Михаил, – как ты сказал, я прост и прям, чего не отрицаю. Я не способен хитрить, тем более закручивать сложнейшие интриги.

– Это же прекрасно, – воскликнул Азазель с пафосом. – Миру нужны такие прямые и несгибаемые! На вас стоим. Обеими ступнями.

– Но моя прямизна, – договорил Михаил крепнущим голосом, – вовсе не значит, что не могу увидеть чужую кривизну.