Гай Орловский – Небоскребы магов (страница 54)

Он охнул.

– Ты чего? За них везде золотом платят!

– Наши жизни дороже, – ответил я сурово. – Твоя вообще для меня драгоценная. Сколько смотрю на тебя, никак не могу налюбоваться на твои бесстыжие повадки.

Он отшатнулся.

– Ты чего? А то я о тебе вообще скажу такое…

– Все, – заверил я, – что угодно, лишь бы не правду.

– Что, – спросил он, – такая ужасная? Как же мне повезло, как повезло… С каким злодеем напарничаю.

– Тихо, – сказал я, – уходим. А то слишком уж…

Причал постепенно пустел, в потемках работать глуповато, а мы ушли вроде бы прочь, но выждали момент и спрятались сперва в тень, а потом забились в щель между двумя складами, где мощно пахнет вяленой рыбой и плохо очищенными от мездры кожами.

– Как будем действовать? – спросил он и, уловив мой непонимающий взгляд, уточнил: – Мягко или жестко?

– Полужестко, – ответил я. – Вообще-то Пиксию и Гарн можно рассматривать как противников, навязавших Дронтарии невыгодный, даже кабальный договор. Наше королевство… ну, это королевство вынудили отказаться от флота, а это нарушение наших прав! Чего ржешь? Мы здесь – значит, наших. Общечеловеческих. Мы же за справедливость и равноправие?

Он вскинул брови.

– Равноправие?

– Между королевствами, – пояснил я. – А потом со временем и до человечков дойдем.

Он кивнул.

– А пока никакой жалости?

– Не переборщи, – сказал я. – Вдвоем такую махину не приведем в бухту. Должно остаться не меньше половины народа. Особенно тех, кто занимается кораблем, а не товарами.

– Значит, будем гуманистами?

– В меру, – уточнил я. – Гуманизм без меры – это тот же фашизм… потом объясню.

Он буркнул:

– Это «потом объясню» я от тебя по сто раз в день слышу. В общем, рубим всех, пока не остается их мало? Тогда вспоминаем, что мы гуманисты, так?

– Точно, – согласился я. – Но помни, купцов можно рубить всех, не жалко, а специалисты всем нужны и при любом режиме. На этом стоит прогресс!

Самое трудное, как я полагал, проникнуть на сам корабль, однако, к моему изумлению, сходни остались на месте, просто непростительно, но Фицрой толкнул меня в бок и указал в сторону города.

Два пьяных голоса, распевающих непристойную песню, приближаются к причалу, вскоре показались два оборванца, идут в обнимку – то ли крепкая дружба, то ли поддерживают друг друга.

Когда они и по сходням еле-еле перебрались на корабль, стало понятно, что по веревочной лестнице точно бы не забрались.

– Надо вслед за ними, – сказал я, – пока не вернулись остальные гуляки. А то потом не пробраться.

– Давай, – сказал он. – Я пойду первым.

– Нет, – возразил я. – Я ученик чародея, помнишь?.. У меня выше чутье. Если велю прятаться, тут же замирай, как дохлая мышь. Все понял?.. А теперь давай тихонько, медленно и печально.

Фицрой тоже набросил плащ на голову, так и пошли почти в открытую, только что стараясь не шуметь, а когда миновали сходни, я кивнул в сторону огромной груды мешков с овечьей шерстью.

– Вот за ними и схоронимся.

Он буркнул:

– Дурно пахнет.

– Зато деньги, – напомнил я шепотом, – которые выручишь за них, ну совсем не пахнут!

– Свинья ты, – сказал он сердито. – Разве это главное?

– А что, – шепнул я, – для тебя важнее: деньги или приключения?

– Конечно, – ответил он уверенно, – приключения!.. Но, понятно, чтоб с деньгами. Если без денег, то это уже неприятности, а не благородные мужские приключения.

Когда затихли голоса и прекратилось хождение по палубе, я слышал, как убрали сходни, корабль отодвинулся от пристани достаточно далеко, чтобы даже с разгона не перепрыгнуть на корабль, там встали на якорь и, как догадываюсь, подняли веревочную лестницу.

Постепенно все затихло, я сам не уловил момент, когда погрузился в сон, а очнулся от зловещей красноты, проникающей в глаза даже через плотные веки.

На корабле слышится негромкий говор, в борта бьют волны, над головой лениво хлопает парус, корабль уже в море, рассвет вот-вот, на востоке уже искрится горизонт.

Я начал тихо-тихо выползать из-под груды мешков с шерстью. Фицрой, похоже, уловил, хотя я стараюсь двигаться, как мышь, в красном лунном свете мелькнул его силуэт, приблизился, прячась в тени.

– На корабле восемнадцать человек, – сказал он шепотом. – Капитан, два помощника, трое купцов, четыре грузчика и одиннадцать матросов. И ни одной женщины, дикари…

– Начнем с капитана, – сказал я, – не вздумай зарубить штурмана.

– Штурмана?

– Это проводник, – объяснил я, – который знает, как плыть. Простые моряки умеют только парус распускать да веслами грести… В общем, смотри не убей никого из нужных нам. Сами мы с кораблем не управимся.

Его лицо стало озабоченным.

– Ты уже говорил. Ничего страшного, они от берега далеко не уходят. Можем заставить на веслах доставить… Да понял, понял!

Я на цыпочках, держась в тени, пробежал до двери капитанской комнаты. Дверь легко подалась, хорошо, даже не закрыто на засов, в тесной кабинке две узкие койки под стенами, между ними небольшой столик, капитан и его помощник спят каждый лицом к стене, хотя должны бы стоять на мостике. Но, конечно, не после гульбы в городе и похмелья.

Я не успел сказать слова, как спавший слева быстро вскочил, блеснула рукоять ножа. Пистолет в моей руке дернулся словно сам по себе, второй на койке подхватился тоже, цапнул стоящий у изголовья меч.

Второй выстрел прогремел вроде бы даже громче. Соратник капитана дернулся и застыл, я отступил, толкнул дверь и в тревоге выскочил наверх.

На залитой лунным светом палубе начали шевелиться разбуженные странными звуками люди.

Я закричал страшным голосом:

– Всем оставаться на местах!.. Корабль захвачен!.. Кто поднимется – умрет!

Фицрой в двух шагах от меня, чтобы не задеть мечом в бою, сказал громко:

– Капитан убит!.. Теперь мы командуем!.. Кто против – пусть встанет!

Они продолжали шевелиться под тряпками и одеялами, ночью прохладно даже в самом южном море, но подняться никто не решился, наконец один, осмотревшись, сказал неуверенно:

– Вас только двое?.. А здесь шестнадцать человек…

Я сказал резко:

– Это немного. Если хотите попытаться… давайте. Я с вами согласен – шестнадцать – это много. Чтобы управляться с этим кораблем, достаточно и шестерых.

Край оранжевого солнца поднялся из-за края земли, мир залило золотистым огнем, но команда только таращила еще пьяные со вчерашнего глаза, морщатся от яркого света и даже со вздохами прикрываются руками.

– Теперь слушайте все, – приказал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более страшно и зловеще, – прежний курс отменяется. Сворачиваем к берегу.

Фицрой уточнил:

– Поворачиваем обратно.

– Но вдоль берега, – добавил я. – Всем, кто управляется с парусом, – встать!

Поднялся только один, лохматый, поскреб бороду, посмотрел на меня сонными глазами, на Фицроя, сказал нехотя:

– А если откажемся?