Гай Орловский – Любовные чары (страница 32)
Он бросил беглый взгляд на мой мешок.
– Кажется, догадываюсь, какой из тебя ветеринар. И как поможешь им расцепиться.
– Гениальность в простоте, – возразил я с достоинством. – И хотя я сторонник более запутанных решений, но пока еще не настолько старый, чтобы самому не запутаться.
– И как?
– Будем упрощать, – пояснил я. – И решать по-простому, по-народному. Чтобы общественность в нашем лице поняла. Остальным не скажем.
– То есть, – уточнил он, – пока не умеешь? Это и хорошо.
Деревья расступились, убежали за спину, впереди появилась и понеслась к нам широкая поляна совсем без травы. Мягкий шорох под копытами сменился сухим стуком по твердой земле, я покосился на тень, уже почти привык, что у меня их две, одна темная, другая слегка красноватая, но обе с разной скоростью растут, а когда пересекаются, то на стыке тень становится ярко-зеленой или ядовито-оранжевой.
Фицрой, что все замечает, поинтересовался невинно:
– Что-то колдовское?
– Да, – пробормотал я. – Тени… Кто-то из колдунов как-то использовал их силу?
Он пожал плечами.
– Не слыхал. А можно?
– А как же, – откликнулся я. – Темная материя – это наше все. На сегодня. А также темная энергия.
Глава 3
Но если не обращать внимания на две тени от меня и моего коня, то я здесь как бы уже прижился. А что цветные тени… так они вообще-то весь мир делают цветным. Здесь воздух прозрачнее, вижу дальше, слышу лучше, а возможность хотя бы минимального уровня колдовства вообще делает жизнь почти прекрасной.
– Не сюда, – сказал Фицрой. – Охотники соберутся вон там между холмами. Загонщики пойдут широкими полосами справа и слева, сойдутся…
– А потом погонят бедных зверей на короля?
– И его гостей, – подтвердил он.
– Совсем озверели, – сказал я с неудовольствием. – С доставкой им, видите ли… Нет чтобы погоняться.
– Тебе что, – спросил он, – хуже?
– Я за справедливость, – возразил я. – Великий глерд Чехов сказал, что благородному человеку бывает стыдно даже перед собакой! А уж перед благородным оленем так и вовсе.
– Держись за мной, – посоветовал он, – тут завалы.
Падающие от старости и ветра деревья кое-где образовали такие буреломы, что проще было слезть и тащить коня за узду, помогая перебраться, чем возвращаться и искать обход.
Но человек произошел от обезьяны, как говорят креационисты, или это не они говорят, в общем, мы шли и тащили за собой испуганных и фыркающих коней.
Уламрия, в отличие от королевства Нижних Долин, похожа на застывший океан с исполинскими волнами, что за века превратился в землю, где волны стали зелеными холмами, а промежутки между ними теперь называются долинами.
Некоторые холмы стараниями ливней и ветров опустились настолько, что об их прошлом напоминают только небольшие возвышения, другие же уцелели, разве что потеряли острые гребешки.
Фицрой указал на достаточно высокий холм.
– Оттуда будет видно все, – сказал он гордо, по-думал и уточнил: – Как мне вроде бы почему-то кажется. Такое у меня чутье. Охотник я или как бы нет?
– Скоро узнаем, – буркнул я.
Он первым покинул седло, а пока я бережно снимал мешок со снаряжением, стреножил коней и, шлепнув каждого до толстому крупу, велел пастись и нагуливать жир, нанося экономический ущерб улармийским землякам.
Я с мешком на плечах покарабкался на самую вершину. Голые камни, все еще с острыми гранями, птичий помет и перья, зато прекрасный вид на заповедный королевский лес, где водится, как заверил Фицрой, самая разная живность. И не просто водится, а ее там полным-полно, раз уж охотиться нельзя никому, кроме короля.
С вершины холма местность внизу напоминает скомканную зеленую шерсть на исполинской шкуре. Лиственные деревья стоят так плотно, что я начал беспокоиться, открытые места только у ручья да еще на двух-трех редких полянах.
Конечно, если добудут хорошую добычу, то наверняка не станут сразу возвращаться, а устроят пикник с вином и обильной едой, где будут хвастаться удачным выстрелом из лука или молодецким ударом ножа…
Хорошо бы им наткнуться на медведя. Я бы помог медведю, а то у человека слишком явное преимущество, а надо быть честными даже со зверьем, если зверь, конечно, зверь, а не человек.
Фицрой разложил на чистой скатерке мясо, сыр и хлеб, вытащил две чаши и бурдюк с вином. Я покосился с неодобрением.
– Думал, это я неженка…
Он ответил обидчиво:
– При чем тут? Я люблю уют и красивую жизнь. Чаши не нравятся?.. Так из бурдюка и свинья пить умеет!
Он сказал обидчиво:
– Я знаю свинью, что умеет пить из чаши!.. Еще как знаю. Но я добрый, даже не скажу свинье, что она свинья. Хотя она и сама знает…
Я смотрел, как он наливает вино, темно-красное, душистое, а когда я сделал глоток, охнул.
– Это то же самое, что наливали в королевском зале?
Он ухмыльнулся.
– А ты как думал? Я Фицрой, а не какой-то зачуханный Юджин.
– Согласен-согласен, – пробормотал я и сделал глоток побольше. – Просто бесподобное… Беру свои слова взад. Такое, ты прав, можно только из чаш! Из бурдюка – оскорбление и даже унизительно для такого вина. Недопустимо. У вина тоже есть достоинство, если оно благородное вино, а не всякое там.
Он блаженно улыбался, мы пили и неспешно ели, все это в самом деле напоминает пикник на свежем воздухе, даже подготовленная для стрельбы снайперская винтовка выглядит несерьезно, будто я пришел просто пострелять в белый свет.
Далеко-далеко вроде бы гавкнула собака, я человек городской и дитя асфальта, не среагировал, но Фицрой сразу допил вино и поставил на скатерть пустую чашу.
– Началось, – сказал он бодро и уточнил: – Начинается.
– Загонщики? – спросил я мудро.
– Нет, – ответил он, – их собаки. Но еще, судя по лаю, зверя не видят. Так, воздух нюхают, землю, там следы хоть и старые, но запах держится долго…
Я допивать не стал, снайперам вообще лучше не пить и даже не есть досыта, вообще жить медитирующим йогом.
Он проследил, как я отставил чашу и поднялся.
– Слишком не высовывайся!
– А что, – спросил я, – подойдут близко?
– Вряд ли. Но так… на всякий случай.
– Ты мудер, – сказал я. – Быстро схватываешь. Пора тебя придушить.
Он ухмыльнулся, а я лег между валунов на вершине и начал рассматривать местность внизу пока что поверх телескопического прицела.
Долгое время ничего не происходило, потом между деревьями начали мелькать рыжие пятна быстрых косуль, оленей, а собачий лай становился все громче и громче.
– Сейчас-сейчас, – пробормотал он над моим ухом, – сейчас увидим и охотников.
– Следом за собаками?
– С ума сошел? С другой стороны долины!
– Ага, – сказал я и чуть переместил длинный ствол, чтобы дуло смотрело на другой конец обширной поляны, которую Фицрой назвал долиной.
Справа собачий лай все громче, наконец из-за деревьев выбежали самые ленивые олени и целое стадо кабанов, а за ними загонщики с собаками на длинных поводках.
Те в таком азарте рвутся вперед, распахнув пасти и высунув длинные языки, что гребут лапами землю. Туго натянутые веревки вот-вот лопнут, потому сами загонщики бегут, откинувшись назад всем корпусом.
Фицрой сказал с беспокойством: