Гай Кей – Тигана (страница 56)

Альберико в ответ послал вежливые изъявления благодарности и предложил поручить одному из своих новых талантливых стихотворцев написать поэму о славной жизни и ратных подвигах принца Валентина ди Тиганы.

Благодаря заклятию игратянина он знал, что один лишь Брандин сможет прочесть это последнее слово, но только Брандин его и интересовал.

Альберико уже полагал, что выиграл этот поединок, но почему-то самоубийство женщины в Тригии сильно действовало ему на нервы. Этот поступок был чересчур демонстративным, он возвращал страну к насилию первого года после его высадки на эту землю. Положение так долго оставалось спокойным, и столь вызывающий поступок, да еще публичный, ничего хорошего не обещал. Альберико даже ненадолго задумался, не отменить ли новые налоги, но это было бы слишком похоже на уступку, а не на проявление доброй воли. Кроме того, ему все еще нужны были деньги для армии. Из дома приходили вести, что император все больше сдает, что его все реже видят на публике. Альберико понимал, что ему необходимо ублажать своих наемников.

В середине зимы он принял решение отдать Каралиусу в награду половину бывших земель Ньеволе.

В ту ночь, когда об этом объявили официально – сначала в войсках, потом громко зачитав указ на Большой площади Астибара, – в семейном поместье Ньеволе дотла сгорели конюшня и несколько хозяйственных построек.

Альберико приказал Каралиусу немедленно провести расследование, но через день пожалел об этом. Среди тлеющих руин нашли два тела, придавленные упавшей балкой, которая перегородила дверь. Одно из них принадлежало осведомителю, работавшему на Гранчиала, командира Второй роты. Вторым оказался солдат той же Второй роты.

Каралиус тут же вызвал Гранчиала на дуэль в любое время и в любом месте по выбору последнего. Гранчиал немедленно назвал время и место. Альберико быстро дал понять, что уцелевший в этой схватке будет казнен на колесе. Ему удалось предотвратить дуэль, но оба командира с этого момента перестали другом с другом разговаривать. Между солдатами двух рот возникало множество мелких стычек, а одна, в Тригии, оказалась не столь уж мелкой, после нее осталось пятнадцать убитых и вдвое больше раненых.

Троих местных осведомителей нашли мертвыми в дистраде Феррата – распятыми на колесах от фермерских повозок в насмешку над правосудием тирана. Нельзя было даже отомстить – это означало бы признать, что убитые были осведомителями.

В Чертандо двое солдат из Третьей роты Сифервала не явились на дежурство, исчезли в заснеженных полях; такое произошло впервые. Сифервал сообщил в докладе, что местные женщины, по-видимому, к этому не причастны. Эти солдаты были очень близкими друзьями. Командир Третьей роты выдвинул очевидную, но неприятную гипотезу.

К концу зимы Брандин Игратский прислал еще одного разодетого посланца с очередным письмом. В нем он многословно благодарил Альберико за его предложение предоставить стихи и выражал готовность с удовольствием прочесть их. Он также официально попросил прислать шесть женщин из Чертандо – столь же молодых и красивых, как та, которую Альберико столь любезно позволил ему захватить на Восточной Ладони несколько лет назад, – чтобы пополнить ими сейшан. Непонятно, каким образом это послание приобрело непростительно широкую известность.

Смех был убийственным.

Чтобы его заглушить, Альберико приказал Сифервалу схватить шесть старух на юго-западе Чертандо. Он приказал ослепить и искалечить их, а потом посадить под курьерским флагом на засыпанной снегом границе Нижнего Корте между фортами Синаве и Форезе. Он велел Сифервалу привязать к одной из них письмо, в котором просил Брандина подтвердить получение новых наложниц.

Пускай его ненавидят. Лишь бы боялись.

На обратном пути на восток от границы, сообщал Сифервал в своем докладе, он последовал указаниям своего осведомителя и нашел двух сбежавших солдат, которые жили вдвоем на брошенной ферме. Их казнили на месте, причем одного из них – соответствующего, как доложил Сифервал, – сначала кастрировали, чтобы он умер так же, как и жил. Альберико прислал свое одобрение.

Тем не менее это была беспокойная зима. С ним постоянно что-то случалось, события не подчинялись его воле. Поздно ночью, а потом и в другое время суток, и тем чаще, чем слышнее становился на Ладони отдаленный ропот весны, Альберико ловил себя на мыслях о девятой провинции, которую еще никто не контролировал, той, которая лежала прямо по другую сторону бухты. Сенцио.

В том, что говорил сероглазый купец, было много правды. Пусть Эточио нехотя соглашался с ним, он жалел, что этот парень не выбрал другую придорожную таверну для своего полуденного отдыха. Беседа в зале принимала опасное направление. Боги Триады свидетели, на главной дороге между Астибаром и Ферратом полно барбадиорских наемников. Если один из них заглянет сюда сейчас, то маловероятно, что он согласится списать направление этой беседы на простой весенний избыток энергии. Эточио может на месяц лишиться лицензии. Он нервно поглядывал на дверь.

– А теперь двойное налогообложение! – с горечью говорил худой человек, запуская пальцы в волосы. – После такой зимы? После того, что он сделал с ценами на зерно? Мы платим на границе, а теперь еще и у городских ворот, и где же прибыль, во имя Мориан?

По залу пронесся одобрительный ропот. В таверне, где полно путешествующих купцов, подобное одобрение было ожидаемым. Но и опасным. Не один Эточио, разливавший напитки, поглядывал на дверь. Молодой парень, прислонившийся к стойке бара, поднял глаза от своего хрустящего бутерброда с куском деревенского сыра и с неожиданным сочувствием взглянул на хозяина таверны.

– Прибыль? – саркастически переспросил торговец шерстью из Феррата. – Какое дело барбадиорам до нашей прибыли?

– Вот именно! – Серые глаза оживленно вспыхнули. – Насколько я слышал, он только и мечтает выжать из Ладони все, что можно, чтобы подготовиться к захвату тиары императора у себя в Барбадиоре.

– Ша! – тихо вырвалось у Эточио, который не смог сдержаться. Он быстро глотнул из кружки собственного пива, что с ним случалось редко, и прошел вдоль бара, чтобы закрыть окно. С сожалением, потому что снаружи сиял чудесный весенний день, но разговор становился неуправляемым.

– Не успеете опомниться, – говорил худой торговец, – как он просто пойдет и захватит всю остальную нашу землю, он уже начал это делать в Астибаре. Хотите пари, что через пять лет мы все станем слугами или рабами?

В ответ на это высказывание раздался чей-то презрительный смех, перекрывший хор возмущенных голосов. Присутствующие внезапно замолчали, и все повернулись к человеку, которого развеселило подобное замечание. Лица были мрачными. Эточио нервно протер и без того чистую стойку бара перед собой.

Воин из Кардуна еще долго смеялся, словно не замечал устремленных на него взглядов. Его черное, резко очерченное лицо выражало искреннее веселье.

– Что тебя так рассмешило, старик? – холодно спросил сероглазый.

– Ты, – весело ответил старый карду. Его улыбка напоминала оскал черепа. – Вы все. Никогда не видел столько слепцов в одной комнате.

– Потрудись объяснить поточнее, что это значит? – прохрипел торговец шерстью из Феррата.

– Вам нужны объяснения? – пробормотал карду, издевательски широко раскрыв глаза. – Ну хорошо. Зачем, во имя ваших богов, или моих, или его, Альберико станет превращать вас в рабов? – Он ткнул костлявым пальцем в торговца, который все это затеял. – Если он попытается это сделать, то здесь, на Восточной Ладони, насколько я понимаю, еще остались мужчины, хоть и мало, которые могут воспротивиться этому. Могут даже взбунтоваться! – Он произнес последние слова преувеличенно таинственным шепотом заговорщика.

Потом откинулся назад, снова рассмеявшись собственному остроумию. Больше никто не смеялся. Эточио нервно взглянул на дверь.

– С другой стороны, – продолжал карду, все еще смеясь, – если он просто постепенно выжмет вас досуха при помощи налогов, поборов и конфискаций, то добьется абсолютно того же самого, не разозлив никого настолько, чтобы люди решились что-то предпринять. Говорю вам, господа, – тут он сделал большой глоток из своей кружки с пивом, – Альберико Барбадиорский – умный человек.

– А ты, – произнес сероглазый мужчина, перегнувшись через свой стол и ощетинившись от гнева, – наглый, самонадеянный чужестранец!

Улыбка карду погасла. Он в упор посмотрел на сероглазого, и Эточио вдруг очень обрадовался, что кривой меч воина спрятан под стойкой бара вместе с остальным оружием.

– Я здесь уже тридцать лет, – тихо произнес черный человек. – Почти столько же, сколько ты прожил на свете, держу пари. Я охранял караваны купцов на дорогах, еще когда ты мочился в кроватку по ночам. И если я чужестранец, то Кардун все еще свободная страна, насколько я слышал. Мы отразили нападение захватчика, чего не может сказать никто здесь, на Ладони!

– У вас была магия! – внезапно выпалил молодой парень у бара, перекрывая поднявшийся гневный гомон. – А у нас нет! Это единственная причина! Единственная!

Карду повернулся к юноше, презрительно кривя губы:

– Если тебе хочется убаюкивать себя по ночам мыслью о том, что это единственная причина, тогда вперед, мальчик. Может быть, это поможет тебе смириться с уплатой новых налогов нынешней весной или с голодом, потому что осенью зерна не будет. Но если хочешь знать правду, я тебе ее предоставлю бесплатно.