Гай Кей – Тигана (страница 134)

– Игратянин хорошо выбрал поле боя, – сказал Сандре почти с восхищением, когда ранним утром начали раздаваться ржание коней и крики людей. – Долина достаточно большая, чтобы оставить ему простор для маневра, но не настолько широкая, чтобы позволить барбадиорам зайти с флангов, не встретившись с серьезными трудностями на холмах. Им пришлось бы выбираться из долины, а потом идти по открытым склонам и снова спускаться вниз.

– И если посмотрите, то увидите, – прибавил Дукас ди Тригия, – что Брандин разместил большую часть лучников на своем правом фланге, к югу, на тот случай, если они все же попытаются это сделать. Стрелки могут снимать барбадиоров, как оленей, среди оливковых деревьев на склонах, если те попробуют пойти в обход.

Одна группа барбадиоров действительно предприняла такую попытку час назад. Их перебили и прогнали прочь стрелы лучников с Западной Ладони. Дэвин почувствовал прилив возбуждения, но он быстро сменился смущением и беспокойством. Барбадиоры олицетворяли тиранию, бесспорно, и все, что она означала, но как он мог радоваться любому триумфу Брандина Игратского?

Но должен ли он был в таком случае желать смерти жителям Ладони от рук наемников Альберико? Он не знал, что должен чувствовать или думать. Ему казалось, что его душа обнажена и беззащитна, обречена на сожжение под небом Сенцио.

Катриана стояла прямо перед ним, рядом с принцем. Дэвин не видел их врозь с тех пор, как Эрлейн принес ее на руках из сада. Следующим утром он пережил трудный час, полный непонимания, стараясь привыкнуть к тому сиянию, которое явственно окружало их обоих. Алессан выглядел так, как во время исполнения музыки, словно нашел центр мира. Когда Дэвин бросил взгляд на Алаис, то увидел, что она наблюдает за ним со странной, потаенной улыбкой на лице; это еще больше сбило его с толку. У него появилось ощущение, что он даже за самим собой не поспевает, не то что за переменами в окружающем мире. И еще он знал, что у него не будет времени разбираться в подобных вещах из-за того, что начнется сейчас в Сенцио.

В следующие два дня явились армии с юга и с севера, принеся с собой глубинное ощущение надвигающегося рока, словно боги подвесили перед ними в летнем воздухе чаши весов.

С высоты своего кряжа Дэвин оглянулся и увидел Алаис, подающую воду Ринальдо, который сидел в редкой тени изогнутой оливы, прилепившейся к склону их холма. Целитель настоял на том, чтобы отправиться с ними, и не захотел прятаться у Солинги в городе. «Если вы рискуете жизнями, значит, мое место тоже там», – вот и все, что он сказал, и вместе со всеми еще до рассвета поднялся сюда, опираясь на свою трость с головой орла.

Дэвин взглянул мимо них, туда, где стояли Ровиго и Баэрд. Он понимал, что ему, вероятно, следует быть рядом с ними двумя. Его обязанности здесь были такими же, как у них: охранять этот холм, если один из колдунов или они оба пошлют сюда солдат. В их распоряжении было шестьдесят человек: банда Дукаса, отважная горстка матросов Ровиго и те тщательно отобранные люди, которые поодиночке добрались на север, в Сенцио, в ответ на весточки, разосланные по провинциям. Шестьдесят человек. Этого должно было хватить.

– Сандре! Дукас! – резко произнес Алессан, выведя Дэвина из задумчивости. – Теперь смотрите в оба и скажите мне.

– Я как раз собирался, – отозвался Сандре, в его голосе зазвучало возбуждение. – Как мы и предполагали, своим присутствием на холме Брандин свел на нет численный перевес. Его мощь гораздо сильнее магии Альберико. Даже сильнее, чем я предполагал. Если ты спрашиваешь мое мнение о том, что происходит сейчас, то я бы сказал, что игратянин вот-вот прорвется в центре меньше чем через час.

– Даже раньше, – прибавил своим низким голосом Дукас. – Когда такие вещи начинаются, они происходят очень быстро.

Дэвин прошел вперед, чтобы лучше видеть. Бурлящий центр долины был так же забит людьми и лошадьми, как и раньше, многие из них были мертвы и повержены. Но если он использовал знамена как ориентир, то даже его неопытному взгляду представлялось, что люди Брандина теперь продвигаются вперед, хотя барбадиоров по-прежнему было гораздо больше.

– Как? – пробормотал он, почти про себя.

– Он лишает их сил своими чарами, – произнес голос Эрлейна справа от него. Дэвин оглянулся. – Таким же образом они победили нас много лет назад. Я чувствую, как Альберико пытается защитить солдат, но думаю, Сандре прав: барбадиор слабеет на глазах.

Баэрд и Ровиго быстро подошли к ним, покинув то место, откуда только что смотрели вниз.

– Алессан? – произнес Баэрд. Только имя, больше ничего.

Принц обернулся и посмотрел на него.

– Я знаю, – сказал он. – Мы только что подумали о том же. Кажется, пора. Кажется, час настал. – Он еще мгновение удерживал взгляд Баэрда; оба они молчали. Затем Алессан отвернулся от друга всей своей жизни и посмотрел на троих чародеев.

– Эрлейн, – тихо сказал он. – Ты знаешь, что нужно делать.

– Знаю, – ответил тот. Он колебался. – Молитесь Триаде, чтобы она благословила нас троих. Всех нас.

– Что бы вы ни собирались делать, вам лучше поспешить, – напрямик заявил Дукас. – Центр барбадиоров начинает уступать.

– Мы в ваших руках, – сказал Алессан Эрлейну. Казалось, он хотел прибавить что-то еще, но промолчал. Эрлейн повернулся к Сандре и Сертино, и они подошли к нему поближе. Все остальные немного отступили назад, чтобы оставить их одних.

– Связь! – произнес Эрлейн ди Сенцио.

Альберико Барбадиорский провел утро на равнине, в тылу своей армии, но очень близко к солдатам, потому что расстояние имело большое значение в магии. Он спрашивал себя, не покинули ли его боги Империи. Даже чернорогий бог колдунов и Ночная Королева-Всадница. Его мысли, когда он мог их членораздельно сформулировать под непрерывным напором игратянина, молотом обрушивающимся на его мозг, были черными от предчувствия поражения. Ему казалось, что его сердце наполняется пеплом, который поднимается к горлу и душит его.

Когда-то все казалось таким простым. Необходимо было лишь планирование, терпение и дисциплина, а если он и обладал какими-то качествами и достоинствами, то именно этими. Двадцать лет он использовал здесь эти качества, поставив их на службу своему честолюбию.

Но сейчас, когда безжалостное бронзовое солнце достигло зенита, перевалило за него и начало спускаться к морю, Альберико окончательно понял, что был прав в начале и ошибся в конце. Завоевание всей Ладони никогда не имело значения, но потеря ее означала потерю всего. В том числе и собственной жизни. Потому что некуда было бежать, негде спрятаться.

Игратянин обладал жестокой, поразительной мощью. Альберико это знал, он всегда это знал. Он боялся этого человека не так, как боится трус, но как тот, кто трезво оценил возможности противника и точно их себе представляет.

На рассвете, после того как алый луч вырвался из ладони Брандина, стоящего на своем холме на западе, Альберико позволил себе понадеяться, даже ненадолго возликовать. Ему нужно было лишь защитить своих людей. Его армия была почти втрое сильнее, и ей противостояло очень небольшое количество обученных солдат Играта. Остальные войска Западной Ладони представляли собой случайное сборище ремесленников и торговцев, рыбаков и крестьян и едва отрастивших бороду мальчишек из провинций.

Ему нужно было лишь сдержать напор чар Брандина с холма и позволить солдатам делать свое дело. У него не было необходимости направлять свои силы вовне, против врага. Только сопротивляться. Только защищаться.

Если бы только он мог. По мере того как утро превращалось в день и жара наваливалась, подобно душному пологу, Альберико стал ощущать, как его воля постепенно, неохотно, мучительно отступает, сгибается под страстным, неослабевающим, оглушающим напором силы Брандина. Посылаемые игратянином с холма волны усталости и слабости накатывались на армию барбадиоров. Волна за волной, неутомимые, как прибой.

И Альберико приходилось их блокировать, поглощать и отражать эти волны, чтобы его солдаты могли сражаться дальше, без страха, сохраняя мужество и силы, изнемогая лишь от палящего солнца, которое заливало жаром и армию врага тоже.

Но задолго до полудня какая-то часть магии игратянина начала проникать сквозь его щит. Альберико не в состоянии был удержать ее всю. Она продолжала обрушиваться на долину, монотонная, как дождь или прибой, не меняя ритма и напора. Просто сила, льющаяся в огромных количествах.

Вскоре – слишком скоро, слишком рано – барбадиоры начали чувствовать, что сражаются так, словно поднимаются в гору, хотя находятся на плоской равнине, словно солнце над их головами светит яростнее, чем над головами их противников, словно их уверенность и мужество вытекают с потом, сочатся сквозь одежду и латы.

Только численное превосходство удерживало их в строю, удерживало равновесие на этой равнине Сенцио все утро. Альберико сидел с закрытыми глазами в большом кресле под навесом, непрерывно вытирая лицо и волосы смоченной тканью, и боролся с Брандином Игратским всей своей мощью и всем мужеством, которые мог собрать.

Но вскоре после полудня, проклиная себя, проклиная душу давно съеденного червями Скалвайи д’Астибара – который чуть не убил его девять месяцев назад и который все-таки отнял у него достаточно сил, чтобы убить его сейчас, – проклиная императора за то, что тот живет так долго, превратившись в бесполезную, слабоумную, дряхлую оболочку, Альберико Барбадиорский осознал мрачную, безжалостную истину: все его боги действительно покинули его под жгучим солнцем этой далекой земли. Когда начали приходить сообщения о прорыве передней линии обороны его войска, он стал готовиться, по обычаю своего народа, к смерти.