Гай Кей – Тигана (страница 102)

Его голос звучал тихо, его интонации почти гипнотизировали. Дэвин увидел, как Данолеон, с лицом, сморщившимся от нахлынувших чувств, опустился в другое кресло. Паситея оставалась неподвижной, словно мрамор, и такой же холодной и бесстрастной. Дэвин тихо подошел к камину, тщетно пытаясь унять дрожь. Эрлейн оставался у окна. Он снова тихо наигрывал на арфе, брал отдельные ноты и произвольные аккорды, а не играл какую-то одну мелодию.

– Но мы становились старше, – продолжил Алессан, и в его голосе зазвучала настойчивость, острая потребность быть понятым. – И однажды, в канун летнего солнцестояния, Мариус с нашей помощью стал Королем Года в Квилее. После этого наши с ним разговоры изменились. Мы с Баэрдом начали узнавать некоторые истины насчет власти и окружающего мира. И вот тогда для меня наступили перемены. В то время ко мне пришло нечто новое, оно нарастало и нарастало, мысль, мечта, более глубокая и значительная, чем попытка убить тирана. Мы вернулись на Ладонь и начали путешествовать. Да, в облике музыкантов. И в облике ремесленников, купцов, атлетов в год Игр Триады, каменщиков и строителей, охранников банкира из Сенцио, моряков на десятке различных торговых судов. Но еще до того, как начались эти путешествия, мама, еще до того, как мы вернулись на север из-за гор, для меня все изменилось. Я наконец ясно понял, какой должна быть моя цель в жизни. Что необходимо сделать или попытаться сделать. Ты знаешь это, Данолеон знает; я написал вам много лет назад о своем новом понимании и умолял тебя благословить меня. Это такая простая истина: нам нужно свергнуть одновременно обоих тиранов, чтобы весь полуостров мог снова стать свободным.

Тут голос его матери, резкий, непримиримый, не прощающий, оборвал его страстную речь:

– Я помню. Я помню тот день, когда пришло письмо. И скажу тебе снова то, что написала тогда в замок этой распутницы в Чертандо: ты хочешь купить свободу Корте, Астибара и Тригии ценой имени Тиганы. Ценой самого нашего существования в этом мире. Ценой всего, что мы имели и чем были до прихода Брандина. Ценой мести и нашей гордости.

– Нашей гордости, – повторил Алессан, на этот раз так тихо, что они едва расслышали. – О, наша гордость. Я вырос, все зная о нашей гордости, мама. Ты учила меня, даже больше, чем отец. Но я узнал и кое-что другое, позже, уже мужчиной. В ссылке. Я узнал о гордости Астибара. О гордости Сенцио, Азоли и Чертандо. Узнал, как гордость погубила Ладонь в тот год, когда пришли тираны.

– Ладонь? – переспросила Паситея пронзительным голосом. – Что такое Ладонь? Клочок земли. Скалы, земля и вода. Что такое полуостров, чтобы мы о нем заботились?

– Что такое Тигана? – напрямик спросил Эрлейн ди Сенцио, и арфа в его руках смолкла.

Паситея бросила на него уничтожающий взгляд.

– Я думала, что пленный чародей должен это знать! – едко ответила она, желая ранить. Дэвин замигал, пораженный ее быстрой проницательностью; ей никто не говорил об Эрлейне, она пришла к этому выводу за считаные минуты по отдельным намекам.

– Тигана – это земля, где Адаон возлег с Микаэлой, когда мир был еще молод, и дал ей свою любовь и ребенка, и одарил божественным даром власти этого ребенка и всех, кто родился потом. А теперь мир проделал долгий путь после той ночи, и последний потомок этого союза находится в этой комнате, и все прошлое его народа ускользает из его рук. – Она наклонилась вперед, ее серые глаза сверкали, голос зазвучал громче, вынося приговор: – Ускользает сквозь пальцы. Он глупец и трус, и то, и другое. На кону стоит гораздо больше, чем свобода на полуострове для любого отдельного поколения!

Она откинулась на спинку кресла, закашлялась, вынула прямоугольник голубого шелка из кармана одежды. Дэвин увидел, как Алессан привстал было с колен, затем остановился. Его мать сотрясалась от кашля, и Дэвин заметил, не успев отвести глаза, что шелк покраснел от крови, когда приступ прошел. Стоящий на ковре возле матери Алессан склонил голову.

Эрлейн ди Сенцио, стоявший в противоположном конце комнаты – вероятно, слишком далеко, чтобы увидеть кровь, – спросил:

– Стоит ли мне теперь рассказать вам легенды о былом величии Сенцио? Или Астибара? Хотите послушать, я спою вам историю о том, как Эанна на острове создавала звезды из радости их любовной связи с богом? Вам известно, что Чертандо претендует на звание души и сердца Ладони? Вы помните последователей Карлози? Ночных Ходоков, что жили в горных районах двести лет тому назад?

Женщина, сидящая в кресле, снова с усилием выпрямилась и гневно посмотрела на него. Испытывая страх перед ней, ненавидя ее слова и манеры, и ее ужасное отношение к собственному сыну, Дэвин тем не менее почувствовал смирение перед лицом такого мужества и такой силы воли.

– Но в этом все дело, – уже мягче ответила она, экономя силы. – В этом самая суть. Разве вы не видите? Я действительно помню все эти истории. Любой, получивший образование и владеющий библиотекой, любой дурак, когда-нибудь слышавший сентиментальные завывания трубадура, сможет их вспомнить. Можно услышать двадцать различных песен об Эанне и Адоане на горе Сангариос. Но не о нас. Неужели вы не понимаете? Не о Тигане. Кто споет о Микаэле под звездами у моря, когда нас не станет? Кто сможет спеть, когда еще одно поколение закончит свой жизненный путь в этом мире?

– Я смогу, – ответил Дэвин, вытянув руки по швам.

Он увидел, как Алессан поднял голову, когда Паситея повернулась и посмотрела на него холодным взглядом.

– Мы все сможем, – сказал он как можно тверже. Взглянул на принца, затем заставил себя снова перевести глаза на умирающую старую женщину, закосневшую в своей гордости. – Вся Ладонь снова услышит эту песню, миледи. Потому что ваш сын не трус. И не какой-нибудь тщеславный глупец, по молодости ищущий смерти и мимолетной славы. Он пытается совершить большее, и он это сделает. Кое-что произошло этой весной, и благодаря этому он сделает то, что обещает: освободит полуостров и вернет миру имя Тиганы.

Дэвин закончил, он тяжело и прерывисто дышал, словно только что бежал наперегонки. Через мгновение он залился краской от унижения. Паситея брен Серази хохотала, насмехалась над ним, и ее худое, хрупкое тело раскачивалось в кресле. Высокий смех перешел в еще один отчаянный приступ кашля, вновь появился голубой шелк, и когда приступ закончился, на нем снова осталось много крови. Женщина вцепилась в подлокотники кресла в поисках опоры.

– Ты – ребенок, – наконец заявила она. – И мой сын тоже ребенок, несмотря на все его седые волосы. И не сомневаюсь, что Баэрд бар Саэвар точно такой же, только у него нет и половины таланта и благородства его отца. «Кое-что произошло этой весной», – с жестокой точностью изобразила она его интонации. Ее голос стал холодным, как зимний лед. – Вы, младенцы, имеете ли представление о том, что в действительности только что произошло на Ладони?

Ее сын медленно поднялся с колен и встал перед с ней.

– Мы ехали несколько дней и ночей. И не слышали никаких новостей. Что случилось?

– Я вам сказал, что есть известия, – быстро вмешался Данолеон. – Но у меня не было возможности…

– Я рада, – перебила его Паситея. – Очень рада. Кажется, мне есть что рассказать сыну перед тем, как я покину его навсегда. Нечто, чего он не знает или не продумал.

Она снова с усилием выпрямилась в кресле, ее глаза были холодными и яркими, как иней в голубом лунном свете. Но в ее голосе чувствовались отчаяние и растерянность, стремившиеся прорваться наружу. Какой-то страх, более сильный, чем страх смерти.

– Вчера на закате, в конце дней Поста, приехал гонец, – сказала она. – Игратянин, который ехал из Стиваньена с новостями из Кьяры. Сообщение было настолько срочным, что Брандин послал его по своему магическому каналу связи всем губернаторам, приказав распространить дальше.

– И что же это за сообщение? – Алессан подобрался, словно готовился выдержать удар.

– Сообщение? Сообщение, мой бесполезный сын, состоит в том, что Брандин только что отказался от престола Играта. Он отсылает армию домой. И своих губернаторов тоже. Все те, кто захочет остаться с ним, должны стать гражданами этого полуострова. Нового доминиона, королевства Западной Ладони. Кьяра, Корте, Азоли, Нижний Корте. Четыре провинции под властью Брандина. Он объявил, что мы свободны от Играта, мы уже не колония. Налоги будут распределены поровну между всеми и уменьшены вдвое. Начиная со вчерашнего дня. Уменьшены более чем в два раза здесь, в Нижнем Корте. Наша доля теперь сравняется с другими. Гонец сказал, что народ этой провинции – народ, которым правил твой отец, – славит имя Брандина на улицах Стиваньена.

Алессан очень осторожно, словно нес нечто большое и тяжелое, что могло покачнуться и упасть, повернулся к Данолеону. Тот утвердительно кивал.

– Кажется, на острове произошло покушение на Брандина, три дня назад, – сказал Верховный жрец. – Организованное из Играта королевой и сыном Брандина, регентом. Оно не удалось лишь благодаря одной из его женщин, некогда захваченной в виде дани. Той уроженки Чертандо, из-за которой чуть было не началась война. Помните, был такой случай лет двенадцать или четырнадцать назад? По-видимому, это заставило Брандина изменить свои планы. Не в отношении пребывания на Ладони или Тиганы и мести, но в отношении того, что нужно сделать в Играте, если он останется здесь.