Гай Кей – Львы Аль-Рассана (страница 80)

Из-под маски, которая только и делала возможной эту ночь, из тени дверного проема чьи-то глаза следили за тем, как белая сова быстро поцеловала оленя, а потом олень грациозно ускользнул прочь, оставив у нее флягу с вином.

Сова заметно заколебалась, снова отпила из фляги, а потом ушла в другом направлении вместе с квартетом кроликов.

Кролики не имели никакого значения. Олень и сова были ему известны. Наблюдатель – нарядившийся, по мимолетной прихоти, в львицу – покинул свое убежище в дверном проеме и последовал за оленем.

В тех странах, где сейчас почитали либо Джада, либо звезды Ашара, сохранились языческие легенды о человеке, превратившемся в оленя. На землях, завоеванных почитателями бога-солнца, этот человек был наказан за то, что покинул поле боя ради объятий женщины. На востоке – в Аммузе и Сорийе, до того как Ашар изменил землю своими видениями, – древняя легенда рассказывала об охотнике, который подглядывал за богиней, когда та купалась в лесном озере, и был тут же превращен в оленя.

В каждой легенде олень – бывший человек – становился легкой добычей для охотничьих собак, и его разрывали на куски в глуши темного леса за его грех, за его единственный, непростительный грех.

За годы, прошедшие после первых карнавалов в Рагозе, возникло множество традиций. Одной из них, разумеется, была раскрепощенность, чего и следовало ожидать. Второй было искусство – ее частый любовник.

Между дворцом и Речными Воротами на юге стояла таверна Озры. Здесь под благожелательным взором ее давнего владельца собирались поэты и музыканты Рагозы, а также те, кто под прикрытием маски хотел войти в их число, пусть всего на одну ночь. Они читали анонимные стихи и пели песни друг другу и тем, кто останавливался послушать у двери, посреди залитой светом факелов круговерти.

В таверне Озры карнавал проходил тише, хотя от этого не становился менее интересным. Маски заставляли своих владельцев выступать так, как эти люди никогда бы не рискнули в собственном обличье. Некоторые из самых прославленных мастеров города много лет приходили в эту невзрачную таверну в ночь карнавала, чтобы увидеть, какой отклик вызывают их произведения, лишенные ореола славы и моды.

Результат не всегда доставлял им удовольствие, потому что здесь собирались сложные, искушенные слушатели, и они тоже были в масках.

Иногда случались забавные вещи. До сих пор вспоминают, как лет десять назад один ваджи, переодетый вороной, занял табурет артиста и спел злобный пасквиль на Мазура бен Аврена. Это явно была попытка перевести кампанию против визиря-киндата на новый уровень.

У ваджи был хороший голос, и он даже сносно играл на своем инструменте, но слишком уж неуклюже отказался от обычного стакана вина для исполнителя, а также не позаботился о том, чтобы снять традиционные сандалии, сделанные по образцу тех, что Ашар носил в пустыне. С того момента, когда он сел на табурет, все в таверне точно знали, кто он такой, и это совершенно лишило пасквиль язвительности.

На следующий год три вороны появились у Озры, и на каждой были сандалии ваджи. Они, однако, выпили в унисон, а затем вместе исполнили песню, и в их выступлении не было никакой святости. На этот раз сатира была направлена против ваджи и имела огромный и надолго запомнившийся успех.

В городе Рагоза ценили остроумие.

В нем также чтили ритуалы этой ночи, и исполнителю, занявшему сейчас место на табурете меж четырех свечей в высоких черных подсвечниках, было гарантировано вежливое внимание. Он хорошо замаскировался: маска гончего пса на все лицо над неприметным одеянием, которое ничего не выдавало. Никто не знал его. Конечно, именно так все и было задумано.

Он уселся без инструмента и окинул взглядом переполненный зал. Озра ди Козари, некогда живший в городе Эшалау в Халонье, но уже давно обосновавшийся здесь, в Аль-Рассане, наблюдал за ним из-за стойки бара и увидел, как этот человек кого-то заметил. Гончий пес заколебался, потом наклонил голову в знак приветствия. Озра проследил за его взглядом. Тот, к кому было обращено это приветствие, стоял в дверном проеме. Он появился некоторое время назад и держался у самого выхода. Наверное, ему пришлось нагнуться, чтобы войти, из-за ветвистых рогов. Под искусной маской оленя, которая скрывала глаза и верхнюю часть лица, он, кажется, улыбнулся в ответ.

Озра снова повернулся к гончему псу, сидящему в окружении свечей, и стал слушать. Так вышло, что он знал, кто это. Поэт начал, обойдясь без названия или вступления:

Останемся ли мы еще в Рагозе Среди цветов весенних тосковать? Меж белым озера алмазом И ожерельем голубым реки, На юг скользящей к морю, словно жемчуг, Что женщина сквозь пальцы пропускает? Останемся петь городу хвалу? Иль будем вспоминать, как вспоминаем Силвенес времени великих львов? Там, говорят, в фонтанах Аль-Фонтины Хлебов душистых целых двадцать тысяч Съедали рыбки ежедневно. В Силвенесе во времена халифов, В фонтанах Аль-Фонтины.

По таверне пронесся ропот. Было что-то неожиданное в строении стиха и в тоне. Поэт, кем бы он ни был, сделал паузу и отпил вина из бокала, стоявшего у его локтя. Он снова огляделся, ожидая тишины, потом продолжил:

Останемся ли мы здесь любоваться Слоновой кости хрупкой красотою? Не спросим ли, Что станет с Аль-Рассаном, Возлюбленным и неба, и Ашара? С Силвенесом прекрасным что же стало? Где мудрые его учителя? Где девушки, танцующие страстно, Где музыка его в миндальных рощах? Где тот дворец, откуда выводили Войска на битву славные халифы? Скажи, какие звери нынче бродят Среди его разрушенных колонн? Там волки воют в белом лунном свете.

Снова раздался ропот, быстро умолкший, так как на этот раз поэт не сделал паузы:

Спросите у суровых стен Картады, В Силвенесе что нынче происходит, Об Аль-Рассане здесь спроси, в Рагозе, Спроси у нас, меж озером и морем, Как мы страдаем от затменья звезд. И у реки спроси, и у вина, Которое сегодня льется между Небесными огнями и земными.

Поэт закончил. Он поднялся без поклона и сошел с возвышения. Однако ему не удалось избежать аплодисментов, в которых выражалось искреннее восхищение, а также задумчивых взглядов, которыми его провожали до стойки бара.

Озра, также следуя традиции, поднес ему бокал своего лучшего белого вина. Обычно в такой момент он отпускал остроумное замечание, но на этот раз не смог ничего придумать.

«И у реки спроси, и у вина, которое сегодня льется…»

Озру ди Козари редко трогали стихи, прочитанные или спетые в его таверне, но в том, что он сейчас услышал, было нечто особое… Человек в маске гончего пса поднял бокал и отсалютовал ему, перед тем как выпить. В этот момент, не слишком удивившись, Озра заметил, что олень прошел в зал и стоит рядом с ними. Гончий пес повернулся и посмотрел на него. Они были одного роста, эти двое, хотя из-за рогов олень казался выше.

Очень тихо, так что Озра ди Козари был почти уверен, что, кроме него, никто этого не услышал, олень с ветвистыми рогами спросил:

– Возлюбленный Ашара?

Поэт тихо рассмеялся.

– А, ладно. Что я, по-вашему, должен был сделать?

Озра не понял, но он и не надеялся понять.

Второй сказал:

– Именно то, что сделали, я полагаю. – Его глаза полностью скрывала маска. – Это было очень изящно. Мрачные мысли во время карнавала.