Гай Кей – Львы Аль-Рассана (страница 73)

Ты мимоходом прикасаешься к жизням людей, и эти жизни меняются навсегда. Иногда с этим трудно примириться.

Зири очень быстро поймет, если уже не понял, что она не собирается покупать сегодня маску. Это не имеет значения. Он дал бы четвертовать себя, прежде чем хотя бы одной живой душе проговорился о том, что знает о ней.

Джеана училась принимать то, что другие люди, кроме матери и отца, ее любят и поэтому совершают определенные поступки. Еще один трудный урок, как ни странно. В детстве она не была ни красивой, ни особенно милой; правильнее было бы даже назвать ее строптивой и дерзкой. «Таким людям в юности не удается научиться быть любимыми, – думала она. – У них мало практики».

Она пошла медленнее, чтобы полюбоваться некоторыми выставленными на прилавках изделиями. Удивительно, что даже самые невероятные маски – бобер, кабан, усатая серая мышь, сделанные из мягчайшей кожи, – были выполнены так, что выглядели чувственными и привлекательными. Как можно придать чувственность голове кабана? Она не знала, но она ведь не была мастером. «Маски будут выглядеть еще более соблазнительно завтра вечером, – подумала Джеана, – при свете факелов и лун, когда вино потечет по улицам и переулкам города, смешивая анонимность со страстью».

Мазур пригласил ее на ужин вчера вечером, в первый раз за долгое время, и в конце трапезы преподнес этот подарок. Он был учтив и уверен в себе, как всегда.

Она открыла шкатулку, которая и сама по себе была прекрасна: из слоновой кости и сандалового дерева, с серебряным замочком и ключиком. Внутри, на ярко-красном шелке, лежала маска белой совы.

Джеана знала, что сова – священный символ лекарства, белой луны и стремления к знаниям, луч бледного света, освещающий долгие дороги во тьме. Галинус, отец всех лекарей, ходил с посохом, навершие которого венчала резная сова. Немногие знали об этом. Очевидно, Мазур знал.

Это был щедрый, продуманный подарок от человека, который всегда проявлял по отношению к ней щедрость и вдумчивость.

Она посмотрела на него. Он улыбался. «Проблема с Мазуром бен Авреном заключается в том, – решила Джеана в тот момент, – что он знает о своей проницательности; и когда он делает подарок, то всегда попадает в самую точку. Он не испытывает неуверенности и не ждет одобрения».

– Спасибо, – сказала она. – Маска очень красива. Я почту за честь надеть ее.

– Она должна быть вам к лицу, – серьезно сказал он, непринужденно раскинувшись на диване напротив нее с бокалом вина в руке. Они остались одни; слуг отпустили, когда ужин закончился.

– Скажите, – прибавила Джеана, закрывая коробку и поворачивая в замке изящный ключик, – что вы выбрали для госпожи Забиры? Если это не слишком смелый вопрос.

Строптивая и дерзкая. Как можно ожидать, что человек изменится? И она всегда испытывала удовольствие – такое редкое удовольствие, – заставляя этого мужчину заморгать и заколебаться, пусть всего лишь на мгновение. Это было почти ребячеством, Джеана это понимала, но ведь не всегда ребячество – это плохо?

– С моей стороны было бы неблагородно раскрыть тайну ее маски, не так ли? Так же как и рассказать ей о том, что я подарил вам.

Он действительно умел поставить собеседника в глупое положение.

Но ее реакция на это была почти такой же, как на протяжении всей жизни.

– Наверное, – небрежно проговорила она. – Скольких из нас вы лично нарядили на этом карнавале, чтобы никто, кроме вас, не знал, кто скрывается под маской?

Он снова заколебался, но на этот раз не от смущения.

– Двоих, Джеана. Вас и Забиру. – В его бокале, наполненном светлым вином, играли отражения свечей. Он печально улыбнулся. – Я уже не так молод, как прежде, знаете ли.

В подобных вещах ему не чуждо было лицемерие, но на этот раз у нее возникло ощущение, что он говорит искренне. Джеана была растрогана и ощутила легкий укол вины.

– Мне очень жаль, – сказала она. Он пожал плечами.

– Не надо меня жалеть. Пять лет назад, даже два года назад, я бы этого заслуживал. – Он снова улыбнулся. – Хотя, должен сказать, ни одна из женщин, кроме вас, не задала бы подобного вопроса.

– Моя мать пришла бы в ужас, услышав ваши слова.

Он слегка покачал головой.

– Думаю, вы на нее клевещете. Думаю, она была бы довольна, что ее дочь стоит любого мужчины.

– Едва ли это так, Мазур. Я просто колючая. Иногда это мешает.

– Знаю, – сказал он, скорчив гримасу. – Это-то мне известно.

Она улыбнулась и встала.

– Уже поздно для практикующего лекаря, – сказала она. – Могу ли я еще раз поблагодарить вас и откланяться?

Он тоже встал, по-прежнему грациозный, разве что боль в бедре иногда беспокоила его в дождливую погоду. Совсем не такой старый и дряхлый, каким ему хотелось в тот момент казаться. У того, что говорил Мазур, всегда была какая-то цель. Аммар ибн Хайран, который и сам был точно таким же, предупреждал ее об этом.

Иногда совсем не хочется прослеживать все уровни смыслов или последствий. Иногда хочется просто делать то, что хочется. Она подошла к Мазуру и впервые нежно поцеловала его в губы.

И вот это его удивило, поняла Джеана. Он даже не обнял ее. Так же она когда-то поступила с ибн Хайраном в Фезане. Она ужасная женщина.

– Спасибо, – сказала она визирю Рагозы. – Спасибо за маску.

Шагая домой в сопровождении телохранителя, она вспомнила, что забыла спросить, в чем он сам явится на карнавал.

Под утренним солнцем, среди толпы народа, вспоминая этот вечер, Джеана обнаружила, что она уже дошла до конца длинной улицы с прилавками. Она повернула налево, к озеру, где было спокойнее. Зная, что Зири незаметно следует за ней, она шагала без какой-то определенной цели, неизвестно куда.

Она могла вернуться в больницу. Там у нее лежали трое пациентов. Еще можно было зайти домой к женщине, которой вот-вот предстояло рожать. Но сегодня утром никто из них особо не нуждался в ее заботах, и так приятно было бродить по весенним улицам, не имея срочных дел.

Ей пришло в голову, что единственное, чего ей действительно не хватает здесь, в Рагозе, – это подруги. Ее окружало так много достойных, даже выдающихся мужчин, но как раз сейчас ей так недоставало возможности выйти за городские стены в это ясное утро, наполненное пением птиц, и посидеть возле приземистой хижины вместе с Нунайей и другими уличными женщинами, выпить чего-нибудь прохладного и посмеяться над их непристойными, язвительными рассказами. «Иногда необходимо иметь возможность посмеяться над мужчинами и их миром», – подумала Джеана.

Она провела – сколько, бо́льшую часть года? – в мире мужчин, и вела себя серьезно и профессионально. Спала в палатке зимой среди отряда воинов. Они уважали ее за это, доверяли ее мастерству и ее суждениям, а некоторые из них даже любили ее, и Джеана это знала. Но не было другой женщины, с которой она могла бы просто посмеяться или в совместном недоумении покачать головой над причудами солдат и дипломатов. И которой, возможно, она могла бы даже рассказать о своих ночных страданиях, когда она лежала без сна, прислушиваясь к звону струн, певших для других женщин на темных улицах внизу.

Несмотря на все удовольствия и радости в этой жизни вдали от дома, от людей, поведение которых она могла бы предсказать, у нее возникали и неожиданные трудности. «Возможно, – думала Джеана, – не так уж и плохо, что приближается этот знаменитый карнавал и никто, кроме Мазура бен Аврена, не знает наверняка, кем я наряжусь». При этой мысли ее охватили волнение и неизбежная легкая тревога. Хорошо было бы сегодня иметь возможность поговорить с Нунайей. Нунайа больше понимает в мужчинах, чем любой из знакомых Джеаны.

Сама того не замечая, Джеана характерным жестом слегка пожала плечами и пошла дальше. Она не умела бродить без цели. Она шла слишком быстро, словно у нее была назначена срочная встреча и она опаздывала.

Ей было двадцать восемь лет, и близились события, которые навсегда изменят ее жизнь.

Однако сначала, проходя по тихому переулку, она заглянула в открытый дверной проем и увидела там знакомого человека. Она заколебалась, а потом, отчасти потому, что они еще не разговаривали с ним наедине с тех пор как пришли вести из Сореники, Джеана вошла. Родриго Бельмонте стоял спиной к двери, щупая образцы пергамента в лавке переписчика.

Он так сосредоточился на своем занятии, что не заметил ее появления. А вот лавочник заметил и вышел из-за прилавка ей навстречу. Джеана жестом призвала его к молчанию. Он понимающе улыбнулся, подмигнул и вернулся на свой табурет.

Почему, задалась вопросом Джеана, все мужчины улыбаются одинаково? У нее вызвало раздражение невысказанное предположение лавочника, и поэтому она заговорила более холодно, чем намеревалась.

– И для чего он вам нужен? – спросила она. – Для требований выкупа?

Родриго тоже принадлежал к людям, которых нелегко удивить. Он оглянулся и улыбнулся.

– Привет, Джеана. Разве не красиво? Посмотри. Пергамент из кожи газели, из овечьей кожи. А ты видела бумагу, которая имеется у этого замечательного человека?

Лавочник расцвел в улыбке. Родриго сделал два шага к следующей коробке и осторожно достал из нее свиток льняной бумаги кремового цвета.

– У него и полотно тоже есть. Посмотри. А некоторые куски окрашены. Вот красное. Вот что годится для требований выкупа! – Он улыбнулся. В его голосе звучало непритворное удовольствие.