Гай Кей – Дети земли и неба (страница 87)

Их всех подвергли бы пыткам, требуя еще сведений, они бы очень сердились. Быстрой смерти ждать не приходилось. Не был бы написан портрет Великого Калифа Гурчу, Разрушителя.

Всего этого не произошло, потому что Гвибальдо Ферри умер, а Перо Виллани выбросил яд, – как и его слуга, Томо Агоста.

Несколько монет, спрятанных в сундуке у Ферри, забрали служащие таможни, как во время первого, так и во время второго досмотра, но они нашли, что все в порядке, и поставили соответствующие печати и штампы после того, как была оплачена пошлина.

Двух оставшихся купцов из Серессы, Бозини и Грилли, проводили через пролив к домам и складам, отведенным здесь для джадитов.

Марин Дживо отправился, так как уже раньше бывал здесь, в предоставленную купцам Дубравы резиденцию, недалеко от развалин Ипподрома, где много веков назад мужчины устраивали гонки на колесницах, запряженных конями, ради развлечения огромных толп народа в присутствии императоров.

Художника Виллани отвели в дворцовый комплекс. Это было весьма необычно и внушало беспокойство, поэтому чиновники держались очень настороженно, но его ожидали, они получили точные инструкции. Его слуге не разрешили его сопровождать. Слуг, сказали художнику, когда он задал вопрос, ему предоставят.

События развивались дальше, в городе и в мире.

В конце концов Томо Агоста, все-таки, добрался домой, в Серессу, к ее каналам, и ему было о чем рассказать. Он прожил долгую жизнь, что необычно для человека его профессии. Он больше никогда не ездил в Ашариас, однако Томо его помнил. Немногие из совершивших туда путешествие могли его забыть.

Глава 20

По мере того как весна, увязая в грязи, двигалась к лету, верховный сердар армии Великого Калифа Гурчу, которому приходилось рассчитывать расстояние, продукты и время, начал беспокойно спать по ночам по пути к крепости Воберг.

Шел дождь. Почти каждый день, каждую ночь.

Люди и кони промокли, выбились из сил, заляпанные грязью, павшие духом. Он смотрел на боевых коней и думал, что даже у них унылый вид. Он раньше был кавалеристом. Он всю жизнь любил лошадей. И теперь страдал, видя их такими; случалось, кони ломали ноги на этой предательской, скользкой почве, поэтому их приходилось пристреливать или перерезать им глотки, чтобы не тратить пулю.

Звезды не сияют над ними, думал сердар. А теперь еще тяжелые повозки, на которых везли две из их самых больших пушек, сломались.

Душу сердара переполняла горечь. Они так удачно провели переправу через последнюю реку сегодня утром, саперы соорудили временный мост, несмотря на дождь, – и после этого оба фургона треснули (громко!), когда на них снова грузили пушки на скользком северном берегу. Он буквально сегодня ночью снова услышал этот треск, заглушивший барабанную дробь дождевых капель.

Сейчас они находились ближе к линии крепостей джадитов, но все же еще очень далеко. И убийственно далеко от безопасного дома, где им необходимо оказаться до наступления осени, а потом зимы, когда люди и кони начнут погибать, не нанеся ни единого удара и не отразив ни одной атаки.

Он не возражал против потерь людей в бою. Это ожидаемые потери. Он также, опираясь на свой опыт, предвидел, что определенное количество унесут болезни. Но если он слишком поздно повернет обратно, и зима наступит рано, и лишь умирающие от голода остатки почти пятидесяти тысяч солдат доберутся до дома… ну, тогда лучше бы его жизнь закончилась в дороге. Потому что она очень плохо закончится для него в Ашариасе.

Сердар уже видел такое.

И учитывая все это, как может человек уснуть ночью? Он подумал, не послать ли за женщиной или за мальчиком, чтобы снять напряжение, но такую тревогу не унять физическим наслаждением.

Вместо этого сердар приказал зажечь фонарь и встал, чтобы еще раз взглянуть на даты, которые ему представили сегодня вечером. Он знал, о чем они говорят, чего требуют, он хорошо понимал, что нужно сделать. Но он не хотел этого делать. Он хотел стать тем, кто возьмет Воберг для калифа. Хотел вернуться в Ашариас со славой, человеком, который совершил то, чего не смог совершить никто: взломать врата в богатые земли императора джадитов.

Захваченные крепости также служили вратами для тех, кто их взял, открывали дорогу к власти, богатству, славе. Может быть, даже дорогу к трону, когда Ашар возьмет Гурчу Разрушителя к звездам. Если его сын – какой бы сын ни возник – окажется слабым, недостойным, менее прославленным, чем блестящий сердар, который взял Воберг, разве это невозможно?

Он уснул на своем походном табурете над письменным столом, который для него поставили, и его голова упала на даты и цифры. Его раб или адъютант, должно быть, потушил фонарь, потому что, когда сердар проснулся, в палатке было темно. Его тело затекло, а настроение совсем испортилось, и ни одна цифра не изменилась, пока он спал.

Медленно слабый свет просочился в палатку. Наступал рассвет. С дождем. Он его слышал. Он с усилием встал и помочился в горшок. Раб выскочил из своего угла и вынес его. Чтобы это сделать, он поднял клапан палатки, и сердар мельком увидел серость и грязь, и ощутил порыв мокрого ветра.

Именно мысль о конях, шлепающих по этой скользкой грязи, решила для него дело. Он когда-то был кавалеристом, его зачислили в элитную алую кавалерию, когда он был еще совсем юным. Ты заботишься о своих конях, ты любишь своих коней. Он смотрел на лежащие перед ним цифры, но принял решение из-за коней.

Он послал адъютанта за служившими под его началом сердарами. Возможно, он сделал это в последний раз. Обычно тебе дается только одна возможность возглавить сборную армию Ашариаса – если ты не станешь победителем. А он пока не побеждал.

Когда эти восемь человек собрались в его палатке, он отдал приказ. Никто ему не возразил. Никто бы не стал возражать ему здесь. Там, в Ашариасе, все будет иначе. Едва ли он – единственный честолюбивый командир в армии. Они скажут, что дожди были не такими уж сильными, что главнокомандующий армией калифа проявил чрезмерную осторожность. Даже, может быть, трусость.

Сердар кавалеристов прочистил горло и внес предложение, основанное на полученных ночью донесениях разведчиков, которых он послал вперед.

Предложение было хорошее. Оно позволяло убивать джадитов, не откладывая вывод основных сил армии, и отпадала необходимость тащить массивные пушки на север через эту проклятую грязь и лежащие впереди реки.

Оно также имело отношение к Сеньяну, этому пользующемуся дурной славой приморскому городу, который досаждал приграничным землям и отнимал товары у купцов на море. Сердар не совсем понимал, как здесь оказались сеньянцы, тоже движущиеся по направлению к Вобергу, совершенно открыто, без поддержки. Для них это был абсурдный путь. Ведь наверняка у императора джадитов имелись силы для подкрепления, которым не нужно было бы проделать такой дальний путь?

С другой стороны, сеньянцы когда-то погибли в Сарантии, когда рухнули его стены и город загорелся, – так что они явно не против того, чтобы отправиться так далеко на поиски своей гибели.

Он отдал приказ удовлетворить это их желание. Так он это сформулировал. В палатке жестокими улыбками встретили его слова, сказанные тем серым дождливым утром, когда они решили повернуть домой.

Ему доложили, что сеньянцев около сотни, пешие, с вьючными животными, не более чем в дне пути впереди, за следующей рекой. Он отправил восемьсот джанни и двести алых кавалеристов. Слишком много, но почему бы и нет? Это будет маленький триумф, почти бессмысленный, но он отдал приказ сердару джанни привести к нему нескольких разбойников живыми, чтобы провести их на параде по городу. Двор потом решит, как они умрут.

Ему необходимо что-нибудь предъявить дома. Не только этим пиратам из неверных жителей побережья грозит риск умереть ужасной смертью.

Хрант Бунич не выдвигал себя на должность командира отряда сеньянцев, отправившегося к крепости. Возможно, отчасти именно поэтому его выбрали предводителем, когда они выступили в поход несколько недель назад, – тогда их было сто человек, а не девяносто три оставшихся в живых и идущих на восток в одно дождливое утро.

Да, он был опытным вожаком в пиратских рейдах, но среди них были и другие, не хуже. Он считал, что это один из лучших отрядов, которые когда-либо отправлялись в поход из Сеньяна. Может быть, это позволит им прожить достаточно долго, чтобы погибнуть в Воберге. Он ни с кем не делился этой мыслью, но она его втайне забавляла. Таким уж он был человеком.

Они представляли собой слишком многочисленный отряд, и хаджуки не стали бы нападать на них, но это не означало, что лучники и копейщики не могли поражать людей под дождем или в сумерках, особенно на территории, хорошо знакомой ашаритам, где сеньянцы были чужаками и сильно рисковали, когда их преследовали.

Они уничтожили три маленьких деревушки и несколько ферм. Буничу это не доставило удовольствия, поскольку они не могли забрать с собой ничего ценного по пути на север, но он также понимал, что предотвратить нападение на них можно только внушив уверенность, что это будет иметь последствия. Он давал это понять тем нескольким ашаритам, которых они отпускали живыми после каждого рейда.

«Оставьте нас в покое. И пусть об этом узнают хаджуки».