Гай Кей – Дети земли и неба (страница 50)

Он шокирован, искренне.

– Что? Почему ты?..

Она пожимает плечами, ее голова все еще лежит на его груди. В комнате стало темнее, огонь почти погас, тлеют угольки.

– Они тебя обвиняют, они тебя убивают, а мертвый ты не сможешь отрицать, что был ее любовником. Такую историю расскажут всему свету.

Марин качает головой.

– Это сложнее, чем нужно. Она ждет ребенка от человека, имя которого не хочет назвать, возможно, он ей не ровня. Они не могут устроить свадьбу. И кто-то, очевидно, действительно видел, как я спускался с их стены зимой.

– Из комнаты служанки?

Он вздыхает.

– Мне пришлось так сказать. Ради Элены.

– Да, – говорит она. – Очень галантно. Но служанку теперь уволят.

Об этом он не подумал.

– Если это произойдет, я устрою ее на работу.

– Это произойдет, – говорит Даница Градек. А потом, после очередной паузы: – Хаджуки напали на нас и сожгли деревню. Убили или взяли в плен почти всех. Они убили отца и старшего брата, увели с собой моего маленького брата.

– О, Джад, – произносит Марин.

– Джада там не было.

Ее голос уже перестал быть ленивым.

Он осторожно спрашивает:

– Значит, ты решила убивать османов, ашаритов?

Она кивает головой, не отрывая ее от его груди. Она так ни разу и не взглянула на него.

– Я не слишком в этом преуспела, – говорит она.

Он пытается придумать какой-то ответ, но ее рука скользит по его животу вниз и находит его обмякший член. Она начинает, как будто небрежно, играть с ним, и очень скоро он перестает быть мягким.

– Полагаю, ты хочешь сказать что-то в утешение, – говорит Даница Градек. – Мне не это нужно.

Марин снова предлагает то, что ей, по-видимому, от него нужно сегодня ночью, и при этом сам испытывает такое острое наслаждение, что его это даже пугает; он видит, как она ему отвечает, слушает ее, делит с ней это наслаждение.

Потом он засыпает.

А когда просыпается, ближе к рассвету, он уже один в постели. Она закрыла за собой окно, лампы и очаг потушены.

Когда он позже спускается вниз, так как опять провалился в сон, ее уже нет в доме, и Леоноры Мьюччи тоже.

– Драго пришел за ними вскоре после восхода солнца, – докладывает слуга в столовой. Марин забыл, что вдову доктора позвали на остров Синан, и она попросила у них Даницу в качестве телохранителя.

Он собирался предупредить Даницу насчет Старшей Дочери, о том, что ей никто не доверяет. И упомянуть другую женщину, которую они могут там встретить. Его собственный опыт подсказывал, что полезно заранее иметь как можно больше информации.

Он недоволен собой за то, что не сделал этого. Он думает, не взять ли еще одну из их лодок, чтобы переправиться на остров вслед за ними. Это будет странный поступок, решает он, так как его не приглашали.

Его мысли все время возвращаются к прошлой ночи. В целом, это не удивительно.

Отец во время их встречи утром высказывает новую идею, интересную. Она касается корабля, который только что приплыл, и купцов, направляющихся в Ашариас. Для этого нужны более надежные сведения о планах калифа относительно войны, чем те, которые у них сейчас есть, считает Андрий Дживо. Марин берется узнать все, что сумеет, в городе. Он действительно пытается это сделать, позже, но почти ничего не узнаёт, кроме сплетен и слухов. Еще слишком рано, как говорят все, весна только началась.

Он продолжает беспокоиться о двух женщинах. Даже один раз спускается к гавани и смотрит на остров Синан. Он так близко, что можно разглядеть купол святилища.

Драго там, с ними, напоминает он себе, и есть причины полагать, что Даница Градек позаботится о человеке, которого ее попросили охранять.

Но все-таки он не очень удивился тому, что они узнали потом, и все равно винил себя.

Глава 12

Она часто думала о том, как женщине невероятно трудно идти своим путем в этом мире, и как редко это получается.

Одной из возможностей было выйти замуж за человека, который потом сделает ей одолжение: уйдет на войну и погибнет, оставив дело, собственность и ценности вдове. Вдовы, в зависимости от того, где они живут и к какому семейству принадлежат, могут отвоевать себе немного свободы. Очень часто их вынуждают побыстрее снова выйти замуж, и не по своему выбору.

Нужно иметь везение и проявлять большую решимость.

У нее есть и то и другое – так думала Филипа ди Лукаро весенним утром, ожидая на острове Синан свою гостью. Выбор веры, пути к богу, не обеспечивает возможности управлять своей собственной судьбой. Если ты не аристократка, и не явилась в обитель в сопровождении богатых даров, религиозный путь обрекал тебя на жизнь среди высокомерных наставниц и отчаявшихся женщин. Борьба за мелкие привилегии в замкнутой, полной напряженного труда обители могла порождать ненависть и ярость, более сильную, чем на поле боя, и эти чувства причиняли боль, как незалеченные раны.

Конечно, если ты истово веришь, искренне видишь в себе служанку Джада, которая живет ради того, чтобы утешать больных и страдающих, чтобы молиться по шесть раз в день, сжимая до блеска отполированный руками солнечный диск, если погружена в мысли о боге с рассвета до темноты, когда лежишь одна на узкой лежанке – ну, тем приятнее для тебя. Разные женщины по-разному оценивают, какую жизнь считать приятной.

Филипа ди Лукаро, уже давно Старшая дочь Джада на Синане, царствующая подобно королеве в этом приюте, в гавани Дубравы, не принадлежала к истинно верующим.

У нее были и свобода, и власть. Она состояла в переписке с Советом Двенадцати – и с герцогом Серессы, в частной переписке. Получала письма со всех концов мира джадитов: из Феррьереса, Карша и Англсина, из двора безумного императора в Обравиче, и даже из самой Эспераньи. Она играла роль в этом мире. Она сама выбирала своих любовников. Она выбирала тех, кого хотела видеть убитыми – обычно по поручению Серессы, это обсуждалось в зашифрованных посланиях, но не обязательно.

Она обладала высоко ценимой, почти невозможной для женщины роскошью: независимостью.

Но ее единственной, постоянной неприятностью было то, что приехав в Синан, она обнаружила, что здесь до нее уже поселилась настоящая королева. Больше чем королева – императрица.

Филипа совсем не хотела быть Старшей Дочерью на острове, или даже давать обет богу, но Евдоксия из Сарантия прожила здесь уже почти двадцать пять горьких лет, и была врагом – это невозможно отрицать.

Часто врагов можно убить. Но не эту женщину. Старшая Дочь пыталась.

Филипа живо это помнила. Она два раза пыталась ее отравить в тот год, когда пришла к власти здесь и поняла, что старшая женщина будет ей мешать. Ни один яд не оказал никакого действия, хотя оба они считались безотказными, один убивал медленно, другой очень быстро.

И вскоре после того, как она предприняла вторую попытку, наступило утро в этой комнате, когда императрица-мать из Сарантия (которого больше не существовало) рассказала ей, почему не подействовали яды, а потом сказала еще кое-что.

Оказалось, что при дворе Сарантия в последние бурные, полные страха десятилетия, когда к угрозе со стороны османов-ашаритов прибавилось яростное соперничество в покоях самого дворца, в семье императора, даже у его детей, вошло в привычку принимать малые дозы большинства известных ядов, чтобы выработать защиту от них.

Существовали, конечно, менее известные яды, но императрица сообщила ей еще кое-что в то далекое утро. Сказала, что разослала три копии письма, которые следовало вскрыть после ее смерти. Одно – правителю Дубравы, другое – личным советникам Верховного Патриарха в Родиасе, и третье – еще в одно место, которое она не назвала.

Она показала четвертую копию этого письма Филипе. В нем, аккуратным почерком на тракезийском языке было написано, что если мать-императрица умрет, то виной этому будет яд, которым ее отравила Старшая Дочь в обители, где Евдоксия нашла убежище после великого бедствия.

Далее в нем указывалось, что Филипа ди Лукаро родом не из достойной семьи неподалеку от Родиаса, как она заявила всем, а родилась в Серессе, что она дочь ремесленника, и внедрена сюда Советом Двенадцати длинным, обманным путем, чтобы стать самой важной шпионкой Серессы в Дубраве.

Письма к ней из Серессы, указывалось дальше в письме, идут через Родиас или из другой обители неподалеку от Серессы, и посвящены якобы вопросам веры и управления святилищем. Инструкции от Совета Двенадцати написаны в них проявляющимися чернилами. Ее ответы на них доходят тем же путем.

Каждая подробность, вплоть до изготовления чернил, была точной.

Она запомнила слова, сказанные ей императрицей Евдоксией в то утро (тоже весной):

– Ты просто младенец среди младенцев, если думаешь, что твои мелкие интриги могут хотя бы приблизиться к знаниям Сарантия. Однако когда я умру, ты будешь уничтожена. Оберегай меня изо всех сил.

– Почему? Почему вы меня ненавидите? – вспомнила Филипа свой вопрос и тот ужас, который нахлынул на нее подобно волне, гонимой ветром.

– Не считая того, что ты пыталась меня убить?

Невозможно было найти достойный ответ на этот вопрос тогда, нет его и сейчас.

В то давнее утро императрица-мать улыбнулась. Ее улыбка испугала Филипу с самого начала, эти холодные, полные ярости глаза. Она сказала:

– Я презираю твою мелочность и жадность. За то, что ты убиваешь, потому что можешь это сделать, без необходимости. И потому, что твоя навеки проклятая Сересса не вывела свой флот из гавани, когда Городу Городов, славе бога, позволили пасть.