Гавриил Потанин – Крепостное право. Старое старится, молодое растет (страница 21)
Вот с тех-то пор все так и пошло: как только Вася подумает о том, чтоб запустить змея – рука-то и не поднимается от страху, так что совсем должно было бросить все змеиные затеи. А без змеев еще стало скучнее: поневоле после того будешь только учиться да сидеть.
И живой Вася стал не шутя привыкать к своему мертвому учению, то есть к вечному сиденью за книгой, к вечному качанью, как маятник, к вечному болтанью языком и ногами, как машина, нисколько не сознавая головой, что лепечется языком. Так пригвоздил тятя Васю наукой, что Вася уж и не уползет от этой острожной русской науки! Что делать! Так велел тятя…
Иногда разве, для разнообразия пустынно-мертвого учения, придет наверх барин Василий Иваныч, да погонит опять крестного на ярмарку и в губернское правление по делам, или от нечего делать остановится перед часами, да ткнет маятник, как будто в шею казачка, а маятник начнет опять мотаться и день и ночь. Ну, маятник, признаться, не мало занимал Васю в его ужасной одинокой скуке. Вася по целым часам смотрел на эту простую, вечно мотающуюся машинку и дивился тому, как это все хитро устроено: ткнет его барин – ну, он мотается, и день и ночь мотается; не ткнет его барин – ну, не мотается, стоит; отцепит и положит его барин – ну, лежит на окне, или на полу валяется. Вася даже (когда никого не было в комнате) на цыпочках подкрадывался к этой хитрой машине – часам, все хотелось ему рассмотреть, как это сделал барин? на что прицепил этот вечно мотающийся маятник – на веревку или железо? Он даже ловил иногда этот маятник за голову, он даже сильно его потягивал; но нет, не отрывается – видно крепко барин пристегнул его… И сколько ни смотрел на него Вася, только и видел, что маятник, как живой, и день и ночь все мотается! Только одно и заметил зоркий Вася, что голова у этого маятника в ногах!.. Так больше ничего и не мог рассмотреть любопытный Вася.
Бывало часто, крестного нет дома – на базаре, Вася смотрит на симоновский змей, или вовсе защурит глаза и от нечего делать, поводя указкой, где вздумается или как рука ведет ее, валяет себе на память: буки-азба – ва-га, добро-ажза! – ка-ла, мыслете-азна – па-ра, слово-анса – сала… Вдруг из соседнего угла слышится ему голос Аскалона Иваныча, крестного Вани: «Ну, у тебя, брат, в этом месте что-то не так выходит – торопишься уж больно». А Вася приостановится, взглянет и подумает: «Это еще что за учитель появился? Больно зудок!»
А этот учитель был тот самый Аскалон Иваныч, портной, крестный отец Вани, который еще так недавно, с своими лоскутками, утюгами, прасолкой, ножницами, иголками, натыканными в борта жилета и прочим портняжим скарбом, переселился босиком в комнату к крестному. Вася тогда еще заметил, что верхняя губа у Аскалона Иваныча такая толстая, как будто ее укусила благая муха, а волосы такие жирные, как масляный блин, и так прилизаны на макушке, словно покрыты глазурью или лаком. Вася даже подметил, что портной Аскалон беспрестанно поглаживает голову свою гребенкой, а из гребенки вечно вытаскивает грязь, и гребенку эту непременно кладет себе в карман; Вася также заметил, что у Аскалона Иваныча такой толстый и грубый голос, как у приходского учителя, и такие неуклюжие штаны и сапоги, как у учителя уездного. Вася даже подметил, что и азбуку портной так же не твердо знает, как один учитель истории, по имени тоже Аскалон Иваныч. Вася в первый раз с удивлением и любопытством долго смотрел на то, как Аскалон Иваныч выкусывал шов, как собака блох; еще более подивился Вася тому, что этот простой портной-мужик и невежда, ничего не знавши прежде, слушая как читает Вася, от него же выучился читать по складам. А еще более удивился Вася тому, что этот простой портной-мужик и невежда теперь уже, как настоящий учитель, не только поправляет его, Васю, а иногда даже и покрикивает на него: «Эк ты, брат, какую чепыжину несешь – врешь!» – так что Вася, вспыхнувши и покрасневши, тотчас и поправляется: ему уж совестно делается, что на него кричит и Аскалон Иваныч портной, мужик простой.
После этого и Вася стал ясно видеть, что ему пора усердно приняться, и принялся. Через полгода он от корочки до корочки, защурившись, без запиночки стал читать склады, а еще через год, от доски до доски проучил насквозь седьмую азбуку, так что за этим стали было поговаривать и об часослове.
Крестный между тем уехал в деревню, управлять имением Василия Иваныча. Он не был постоянный жилец в городе: он приезжал на время, как ходатай по делам, по базарам и по присутственным местам, от лица самого Василия Иваныча, потому что подобное хождение для самого Василия Иваныча считалось уже слишком грязно и скверно, слишком низко и подло, слишком даже неловко для дворянина, – как об этом выражался сам Василий Иваныч. «Особенно, говорит, вот эти ваши присутственные места: ой-ой уж только! и говорить-то о них совсем не хочется. Только, говорит, я знай, что тут, да там все сунь, да дай; ну, а как дашь благородному человеку? черт знает, как ему дать? А ты, брат, можешь с ними и по-свойски: сунул им в глотку без зазрения совести, ну и дело с концом. Что на них смотреть? Ведь это уж известное отродье – подьячие, это хапуги! им, брат, лишь бы зацепить как-нибудь человека, а там хоть шкуру долой, вместе с рубашкой, так и ту они вежливо обдерут, да попросят еще: нет ли другой? им все вы по чем. Это ведь уж… ну, да что и говорить о них!»
И вот крестный, приехавший в город на недельку, года полтора прожил только затем, чтобы хорошенько и без зазрения совести сунуть приказным, и отправляясь в деревню – несмотря на то, что был тишь божия, которую и водой не замутишь, при всей своей совестливости и набожности не вытерпел – садясь в ободранный приказчичий тарантас, плюнул и, перекрестясь, сказал: «Ну, слава тебе Господи! избавился я наконец от этих всех обдирал! голодные чернильные пьявицы – вот сатанинское племя».
Вася по этому случаю сделался опять свободен, как птица, и начал снова летать по крышам и через заборы, что заметно не понравилось Павлу Кузьмичу. Павел Кузьмич начал искоса поглядывать на грязное и оборванное свое чадо и стал иногда поговаривать: «Исповесничается весь мальчишка, хоть брось; нет, верно надо опять его приструнить!» И за этим Павел Кузьмич тотчас принялся откапывать нового учителя, как допотопного мамонта.
И вот для дальнейшего образования передали Васю еще и к башмачнику Федору Жбанчику, за два с полтиною в месяц – еще по старому курсу, на ассигнации. Хотя новый наставник Федор Федосеич Жбанчик и сам чувствовал, что грамоту он знает весьма плохо и учить грамоте не может даже и телят, не только ребят, однако все-таки взялся учить Васю, и даже на вопрос Павла Кузьмича: «Не можешь ли, брат, моего большака оболванить немного?» – смело отвечал: «Могим – отчего же?» Впрочем, к ответу такому побудили Федора Федосеича, сапожника, и обстоятельства: во-первых, жил он в соседстве; во-вторых, Васи недалеко ходить; а в-третьих, больно скучно одному кроить и строчить вечное голенище: «пусть, говорит, вместо колокольчика звенит хоть Вася, все веселее с мальчишкой». А по-нашему, так даже и читанье Васи было гораздо толковее, нежели бестолковая сапожничья песня. Впрочем, Федор Федосеич о новом своем учительском звании рассуждал еще и так: «Отчего же не поучить вьюношу неразумного? Наплевать: пусть ходит и болтается около меня, пока бог грехам терпит; место есть – сиди сколько хочешь, хоть ночи насквозь; меня же он не укусит, а два с полтинкой все-таки в кармане. Да и кто же нонче отказывается от денег? Разве дурак-дуракович один, да и тот, пожалуй, уж подумает: «Эй, никак взять?»
Так и порешили; с другого же дня Вася по соседству с Азором и Шеверюшкой стал побегивать через дорогу в новый башмачный пансион. Но туг опять вмешалось одно обстоятельство: сам Павел Кузьмич заметил, что наука у Жбанчика шла по-сапожному тугонько, и потому тотчас решил перевести Васю (как обыкновенно переводят учеников из класса в класс) к отцу дьякону.
Ну, конечно, приходский дьякон Гурий Варсонофиев Амаликоиерусалимов – само собою уж разумеется – не был похож на башмачника Федора Жбанчика. Павел Кузьмич был самого высокого мнения об отце-дьяконе Гурие, и так был доволен, что тот взял учить его Васю, что даже с одышкой прибежал домой, и еще с улицы закричал в окошко своей Марфуше: «Нашел, матушка, нашел! Да еще какого человека-то нашел! Просто сокровище!» Мало того, когда бестолковая Марфуша заметила было что-то о дороговизне дьяконского учения, так Павел Кузьмич даже осердился на нее и закричал: «Дура ты баба и есть! Ну, да ты забери себе в голову-то хоть это: ведь не с бухту же барахту поставили его в дьяконы-то к нам? Пословица говорится: Не учась в попы не ставят; ну, значит и в дьяконы тоже. Уж верно он протер лямку-то по-солдатски: поди, я чай, в восминарии-то одной, примерно лет пятнадцать высидел, между четырьмя стенами! Ну, так неужели же по-твоему, по-бабьи, как вошел он туда, так и вышел оттудова дурак-дураком? Хоть по строчке он зубри в год, так все-таки пятнадцать-то строк знает. Не Федор же он Жбанчик какой-нибудь наконец, все-таки отец-дьякон называется – человек ученый, человек образованный!»…