Гавриил Потанин – Крепостное право. Старое старится, молодое растет (страница 2)

За такие таланты Вася, тятя и мама служили ему как верные слуги. Чуть лишь проснется сыночек, все уж готово: и титя, и рожок, и тюря, и горшок с кашей, и кусочек сахарцу, и все, что только послаще; чуть заблажит и не хочет он сласти – тотчас готовы игрушки, карты, картинки, красная шапочка, сафьянные сапожки, а не то, так и отец с прутом, и мать с угрозами: «Съест бирюк, унесет солдат, идет поп!» Захочет ли Вася поплакать – и тятя, и мама утешат его, приласкают и в пух расцелуют; захочет ли он посмеяться – ему улыбаются оба; захочет ли он и баиньки – сама родная убаюкает его на груди своей, припевая родимую песенку; даже когда заснет он – благословение ее и божие веет благодатным сном над его колыбелью. А боже сохрани, если Вася делался болен! – отец со слезами нес свечу за престол Божией Матери, а мать тотчас давала обеты идти в Калухановку к чудотворной иконе.

Хорошо было жить прошеному и молевому дитятке Васеньке в первые годы его младенческой жизни; посмотрим, каково-то будет ему дальше.

Так прошло три года. Вася перестал ездить по избе на четверне; старухи выучили его сперва стоять дыбки, а потом от них же он выучился ходить на задних лапках и даже бегать, по-бабьи переваливаясь, да по-старушечьи спотыкаясь. От них же Вася выучился и говорить, да так речисто, что вся дворня прозвала его – «говорок». Мало того, он даже выучился разбирать хорошее и скверное: он, например, перестал без разбору глодать и уголь и мел, он очень хорошо раскусил, что сальные огарки, которые он прежде едал запросто, как колбасу, не так вкусны, как соус и пирожное, которые живут там на кухне, у Анхимыча. Вася повадился ходить за ними через сени на кухню к Анхимычу.

Анхимыч был повар крайне добродетельный; он готов был весь барский обед употчевать в Васю и все-таки ему казалось, что он еще не угостил; а Ионовна, жена его, бездетная старушонка, до того была чадолюбивая баловница, что себя отдала бы на съедение Васе, и все-таки ей казалось, что она его не употчевала. Часто вдвоем старики сходились над Васей, хватали его под руки, усаживали, как старосту на свадьбе, для угощения, и в это трудное для них время, сокрушаясь сердцем, решительно недоумевали, чем бы его наконец еще напичкать. Там-то Вася и распознал окончательно, что такое эти соблазнительные миндальные закорюки и крючья, на которые с такою любовью посматривает в окошко к булочнику бедный петербургский чиновник; там-то Вася и пробовал все, что ему подставляли; ел, конечно, только то, что больше было ему по вкусу, и наконец, когда уже слишком приступали к нему с гостеприимством и угощением, он упорно начинал проситься к маме домой, и даже часто хныкал от французского обеда. А Ионовна уже понимала, что «домой» значит – в общую людскую избу, в особый чулан, отгороженный там для помещения дворецкого Павла Кузьмича и жены его, ключницы Марфы Семеновны, и тотчас отводила туда его, нежно приговаривая ему сверху в голову: «Ну, ну, золотой мой, пойдем, пойдем, что ли, уж к маме, – нечего с тобой уж больше делать!»

Именно нечего было делать. Вася и сам знал хорошо, что стальные крючья, закорюки и загогулины канальски подманивают к себе человека; ну, а все-таки огурец с медом, толокно с молоком, орехи в патоке и маковники медовые гораздо слаще, – это потому, конечно, что они мамины.

Так прошло еще с полгода, и круг Васиных познаний еще более расширился. Кроме сеней и кухни, Вася узнал наконец, что на божьем свете есть еще и двор, а на дворе этом – амбар и погреб, куда часто побегивают и тятя с мамой; он даже зорко высмотрел, что в тятином амбаре стоит на полочке образ Николая-чудотворца, да тут же лежат: долото, подкова, факел, бирка, да два ржавые гвоздя, а у мамы, в темной яме – в погребе – растут и морковка, и репка и все этакое, что можно и в рот запустить. Мало того, он даже скоро смекнул, что в тятинькином амбаре не так-то сладко, как в мамынькином погребе: из мамина погреба часто прилетали в Васино брюхо и яблочко с вареньицем, а из тятинькина амбара тащили все только мешками овес. Но и этого всего мало; сам тятя еще далее развил познания Васи. Он, например, однажды сказал: «Экой ты, братец, дурачок еще у меня! не все же ведь на свете вольном только погреба да амбары: это вон конюшни называются, в них лошадки живут, а это вон барский дом называется, в нем живут сами господа». О господах Вася имел уже понятие; он видал часто, как тятя с мамой бросали ложки за столом, давились недожеваным кусочком и бежали куда-то, испуганные, спрашивая один другого: «Никак барин кричит?» И признаться, сначала Вася думал, что барин – это тот самый бука-то и есть, которым стращала его бабушка по дяде Чудиха, да уж после как-то дело-то разъяснилось. Раз отвели Васю в барские хоромы – поздравить господ с праздником и поцеловать ручку у барина и барыни; Вася внял наставлениям родительским, пошел собственными глазами посмотреть, что за птицы эти господа; и хотя тупо и глупо, но все-таки понял, что на свете в самом деле есть господа, и что им даже понравилось, как он ловко и громко чмокнул их в ручку. Кроме того, он увидал там, что господа его и не так живут, как тятя с мамой и Ионовна с Анхимычем, и что у них гораздо светлее и наряднее, нежели у него в избе, даже и пахнет-то там как будто не жареным, а Вася решил наконец, что ему не мешало бы туда и почаще похаживать.

И вот сперва изредка да робко, а потом посмелее и каждодневно, Вася начал пешешествовать мелким шагом через барское парадное крыльцо, через зал, через гостиную наконец, отыскивал там маму, и нисколько не стесняясь присутствием барина с барыней, ходил за мамой и, прицепляя себя карманом к родительскому подолу, пищал ей вслед: «И мне кафенку́ дай!»

Добродушные, старосветские помещики Василий Иванович и Марья Александровна, любя свою экономку и ключницу Марфушу, почти всегда ласкали маленького Васю, гладили его иногда по головке и даже часто говорили: «А, Василий Павлыч пришел! Здравствуй, Василий Павлыч, здравствуй!» И Василий Павлыч, иногда дико, а иногда и важно раскланивался, мазал носом и губами барские ручки и даже выучился шаркать ножкой, что господам очень нравилось и они часто смеялись.

Нередко Марья Александровна спрашивала Марфушу: «Чего просит твой Василий Павлыч?»

И Марфуша с улыбкой должна была сознаться в глупости своего любимца Василия Павлыча: «Да что, сударыня, кофею просит, – туда же как люди».

На что Марья Александровна почти всегда отвечала одинаково: «Ну что же, Марфуша? А ты налей ему».

«Да погодит, сударыня, не больно, чай, барин какой», – отнекивалась довольная мама.

«Ну вот еще новости – погодит? – когда погодит: он маленький, ему ждать нельзя долго, – подай-ка сюда чашку-то с водой, я сама ему налью».

И действительно, добрая Марья Александровна часто и сама наливала в воду сливок или молока, или, отдавая матери кофейные остатки, с достоверностью уверяла, что гущу можно и подварнуть – она для Васи еще очень годится. При чем Васе в подачку жаловалось кусочек сахарцу. Таким-то манером Вася каждодневно, как в кондитерской, выпивал порцию гущи и, свободно прохаживаясь по всем комнатам, посматривал да попевал, а иногда, как модный гость, валялся даже и по дивану, задирая кверху ноги. В эту свободную пору жизни маленький Вася был еще такого мнения, что общественные приличия – это такие пустяки, на которые решительно не стоит обращать внимание. А потому, когда ему все надоедало, он, не церемонясь много, начинал просто хныкать и проситься с мамой домой. Тогда уж Марфуша непременно должна была его проводить. Если же, боже сохрани, Марфуше не было времени заняться своим Васильем Павлычем, то он так начинал рявкать, что мама должна была непременно наскоро зажимать ему рот горстью или затыкать салфеткой, вытаскивая его иногда в сени и обыкновенно всегда заканчивая таким нравоучением: «Ты дурак, Васька, у меня: кто же плачет при господах, глупый ты этакой? Да еще ревешь ты этак! я тебя высеку за это в другой раз! пошел в избу, не смей у меня и проситься сюда больше никогда, – слышишь!»

Но это были только мамины острастки. Завтра обыкновенно все забывалось; утром чесали Васе голову; скоблили и вычищали под носом и снова посылали к господам с наказом: «Смотри же, голубчик сынок, не забудь, поцелуй ручку-то у барина с барыней». И Вася опять шел, и опять выпивал порцию гущи, или милостиво был отжалован костяной карамелькой.

Скоро Вася выучился ходить и за воро́та: ему, видите, весьма было нужно встречать тятю, который, возвращаясь с базару, обыкновенно приносил гостинец. Для этого Вася всегда уткой выступал на встречу и, любопытно заглядывая ему в глаза, допрашивал: «Остинцев-то принес?»

«Принес, мой друг, принес; пойдем-ка домой, задавят тебя еще тут, господа поедут», – говорил обыкновенно тятя с улыбкой и при этом вручал ему ковригу, широкую и толстую, исписанную как скрижаль, которую Вася торжественно и высоко нес к маме на показ. Скоро, очень скоро узнал Вася все великое достоинство тятькиных коврижек, и приладился ходить за ними еще и через дорогу, к соседу-барину – прокурору.

Почему это было так – я вам сейчас расскажу. Отец Васи был, что называется, проныра и как-то особенно умел всегда обратить на себя внимание. Он, например, куме всегда кстати шил ботиночки на крепость, да такие, которые и по имени называл трехгодовалыми; зато всегда был уверен в том, что кума не откажется крестить у него хоть в двадцатый раз; куму, например, он подносил когда в подарочек живенького подлещика своего собственного лову – за то был уверен в том, что и подлещик его сыграет ему какую-нибудь штуку; барину часто, утром, подставлял к постели раков в решете, да таких молодцев, что Василий Иваныч, отдергивая босые ноги господские, с изумлением проговаривал: «Откуда ты, брат, Павел, откапываешь таких чертей, прости Господи?» А Павел только крякал, да подумывал про себя, что и раки ведь вывезут ему со временем. Положим, сосед раков не любил; ну за то любил он дичь, а жена его, прокурорша, так без дичи и жить не могла; а это Павлу Кузьмичу было тоже на руку. Павел Кузьмич сам был стрелок и как-то уж повадился лучшую дичь свою относить в подарок к прокурору. Между нами будь сказано, эти подарки обходились соседу подороже покупки, – ну да это все ничего. Это все потому, что губернаторы, председатели и прокуроры вообще любят честь, поэтому им все равно, хоть дичь неси, но лишь бы это было с почтением; они и дичь вашу примут за уважение, они и за нее отблагодарят вас при случае по-министерски. Павел Кузьмич и это также смекнул, а потому не только сам таскал свои подарки к прокурору, даже часто для своей собственной потехи и Васю обвешивал бекасами да чирками, да посылал его вперед, в виде разносчика с сапогами; а сам, с отеческой улыбкой следуя за ним и растопырочкой забегая вперед, отворял ему дверь и одобрительно вводил сынка за шею в прокурорскую прихожую. Было же это всегда или под праздник царский, когда у прокурора обедали чиновники, или под именины прокурора, или еще важнее – под именины самой прокурорши. Всякий, конечно, догадывается, что прокурор любил за это дворецкого Павла и даже вскрикивал: «А! Павел Кузьмич, здравствуй! что, братец, с дичью пришел? спасибо тебе, спасибо, родной мой!» При этом, конечно, прокурор не забывал гладнуть по головке и Васю, если тот попадал ему под руку, и всегда при такой оказии дарил ему двугривенный с ковригой, или полтину серебром да почтенный вяземский пряник, величиною с вывеску над лестницей, на которой написано: «Фхот».